– Почему он так интересуется известной нацистской проблемой?
– Я же говорю: ему отвратительна тупость, слепота, муштра... Его живопись... Он рисовал, когда жил у меня, в Испании... Такие цвета, которые он мог создавать, я не видала больше ни у кого...
– Он был республиканцем?
Клаудиа ответила не сразу:
– Кем бы он ни был, он всегда был честным... Можете спросить о нем у Антонио, друга дона Эрнесто...
– Как?! Он знает его?!
– Да.
– С этого бы и начинали! Друг сеньора Хемингуэя – мой друг!
– Знаете, я солгала вам, когда произнесла его имя... Я за него постоянно боюсь... Его зовут не Массимо, он не итальянец... Макс, его зовут Макс Брунн...
– Немец? – насторожился Оссорио. – Он немец?
– Он Брунн, – ответила Клаудиа. – Он просил описать вам его внешность, он допускает, что его именем вам может представиться другой человек... Вы слушаете меня?
– Да, да, конечно... Меня удивило, что он немец...
– Сначала я опишу вам его, ладно?
– Еще кофе?
– Нет, спасибо... Он очень волновался за вас... Он говорил, что все попытки, которые предпринимались, чтобы получить ваши материалы, были только подступом... Главное – впереди. Вас намерены скомпрометировать... А он очень верит в человеческие глаза, мой... друг... Когда вы посмотрите на него, вы поймете, что я пришла не как влюбленная дура... Я реальный человек, сенатор, реальный, хоть и женщина...
– В чем вы видите свой реализм? – сухо поинтересовался Оссорио. – В чем его разница с романтизмом, например? С натурализмом?
– Не знаю, – Клаудиа заставила себя улыбнуться, потому что внезапно ощутила стену недоверия между собой и собеседником, хотя он поначалу любезно согласился встретиться с нею, пообещав по мере сил оторваться от слежки («Да, конечно, я знаю, что за каждым моим шагом следят, но я уйду от них»); однако сейчас, когда они устроились напротив друг друга в уютном «Тортони», где в это время никого, кроме них, не было, Оссорио вновь стал таким, каким был дома, в проеме двери, в первое мгновение их встречи.
– А если подумать? – по-прежнему сухо спросил он.
– Наверное, реализм – это когда я утверждаю, что перед нами стоят две пустые чашки, на улице довольно прохладно и вы не верите ни одному моему слову.
– Пустые чашки – мнение индивидуума, что есть венец натурализма, – возразил Оссорио. – Это же проецируется на ваше отношение к погоде, которая совершенно очевидна... Что же касается того, верю ли я вам... Суть реализма в том, чтобы взрывать тайну, отказываться от догматов веры, а вот романтизм, да и натурализм тоже тщатся сохранить прекрасную тайну, для этого холят в человеке веру...
– Мне уйти? – спросила Клаудиа. – Вы очень жестки, сенатор. Вы боитесь приблизиться к человеку, это очень плохо, вы так не выдержите, нельзя жить в себе...
– Что можете предложить? – спросил Оссорио, вздохнув. – Верить каждому, кто приблизился к тебе? То есть стать дураком? Доверчивым дураком, который тянется к тому, кто говорит угодное?
– Мне уйти? – повторила Клаудиа.
– Да, пожалуй.
– Зачем же вы согласились на встречу со мной?
Оссорио откинулся на спинку кресла и честно признался:
– Я испугался имени вашего многознающего друга, сеньора.
– Меня зовут Клаудиа, я испанка, а не немка, хотите посмотреть паспорт?
– Был бы весьма обязан.
Женщина достала из дорожной сумки серый паспорт и протянула его Оссорио; он пожал плечами:
– У вас на родине, действительно, большие перемены. Женщине, которая не любит нацистов, разрешают летать за границу.
– Я никогда не была с друзьями сеньора американского писателя, не воевала против Франко, как этот янки...
– Кого вы имеете в виду? – лицо Оссорио было по-прежнему холодным, непроницаемым. – Какого янки? Какого американского писателя?
– Ну... Этого... У которого работает Сааведра...
Оссорио усмехнулся:
– Вы что, не читали книг Хемингуэя? Или у вас плохая память?
– А вы что, не знаете, что он запрещен в Испании?
– Догадываюсь... Странно, что такая мощная нация позволяет маленькому генералиссимусу запрещать великое слово...
Клаудиа отодвинула от себя чашку еще дальше и холодно отчеканила:
– А вот я, посидев с вами, не удивляюсь, отчего аргентинская нация, далеко не последняя на свете, так легко отдала власть другу нашего подонка Франко. Все горазды говорить о прошлом, кто б подумал про будущее?! До свидания, сенатор! Очень жаль, что вы не захотели выслушать меня... Я была готова описать вам моего друга... Теперь мне расхотелось делать это.
Поднявшись, она взяла со стула свою сумку и, не прощаясь, пошла к двери.
– Погодите, – остановил ее Оссорио. – Погодите. Сядьте. Речь в конечном счете идет не просто о моем добром имени, но и о жизни семьи.
Клаудиа какое-то мгновение раздумывала, стоит ли возвращаться; Оссорио стал ей в эти минуты остро несимпатичен; не человек, а какая-то скрежещущая касса, что выбрасывает мелочь в лавке, где она обычно покупала каталонский сыр.
– Пожалуйста, – повторил Оссорио. – Я вас очень прошу...
