Электричество обычно отключали в девять утра, что, в общем-то, логично. Свет нужен вечером, когда сидишь дома, а днем можно как-то перебиться. Опять же работа, если ты на нее еще ходишь, потому что некоторые организации до сих пор сидят на автономном обеспечении. Беда только в том, что в последнее время свет и по вечерам не включали. Так что я решила использовать световой день на полную катушку. Заехала с утра в редакцию, завезла никому не нужную статью, попила с нашими идиотиками пустого чаю и отправилась пешочком в институт, на бывшую свою кафедру. Вроде бы они говорили, что им понадобился для чего-то переводчик, и просили зайти на этой неделе, но зря я суетилась – если надо идти, но не хочется, всегда лучше не ходить, все равно ничего не выйдет.
Там, разумеется, никого не было. Во всем университете никого не было, кроме дежурного на вахте, да и тот то ли спал, то ли помер. В этих пустых гулких коридорах, в темных проходах, упирающихся либо в глухие тупики, либо в мутные, годами немытые окна, можно было снимать фильмы ужасов – звук моих же собственных шагов так неприятно отражался от стен, что я невольно начала красться на цыпочках. При этом разгулявшееся некстати воображение здорово меня подводило: все казалось, что за спиной кто-то старательно имитирует каждое мое движение, и, понятно, не прекрасный принц. В общем, я была рада, когда вновь выбралась на улицу – черт с ним, с переводом.
Там, снаружи, тоже было пусто. Голые ветки обледенели и терлись друг о друга. Ветер пытался содрать объявление у входа – новенькое, яркое, оно уже было слегка ободрано по углам. Текст не пострадал – оно было очень прочно приклеено.
«
Притом, как всегда, за этим завлекательным текстом, как и во множестве подобных ему (они в последнее время начали появляться на столбах и стенах, как разноцветная плесень), больше ничего не следовало – ни телефона, ни адреса.
Рядом висели еще объявления – помельче, на бумаге поплоше, написанные от руки:
Так и было написано – «кирасиновые». Плоховато у нас с родной языкой.
Тучи, которые давно нависли над заливом, наконец-то разразились снежным зарядом, да таким плотным, что, когда он рухнул на город, на порт, на старую площадь, где ветер разносил вдоль стен какой-то случайный мусор, даже дышать стало трудно. Зима в этом году выдалась холодная и затяжная, весна все никак не наступала, хотя уже была середина марта. Все летние запасы были уже подчищены, в магазинах одна гнилая картошка, цены в коммерческих ларьках просто дикие, а продуктовую карточку у меня украли. Может, оно и к лучшему – она все равно была поддельная, а за подделку теперь и шлепнуть могут. Одним словом, ходила я постоянно голодная, и потому мне все время было холодно. Еще мне было холодно потому, что левый ботинок подтекал. Вода дырочку найдет.
Бытует такое мнение, что на годы войны, разрухи и гражданских катаклизмов по какому-то зловредному капризу природы обычно выпадают очень суровые зимы. На самом деле это не так, конечно. Зимы выпадают разные. Просто они тяжелее переносятся из-за постоянного недоедания и застарелой усталости – вот и кажется, что они тянутся вечно. Потому и запоминаются лучше.
А тут еще из-за всех неурядиц людей начал косить какой-то зловредный грипп. Может быть, если бы между городами сохранилось постоянное сообщение, было бы еще хуже – ходили слухи, что поблизости гуляет не то чума, не то холера, – я скорее готова поверить в чуму, потому что для холеры пока холодновато. Она разгуляется летом.
От холода и тоски я поняла, что домой мне идти не хочется: добраться-то я доберусь – час пешком от силы, но тут же и рухну. У меня уже ныли не то мышцы, не то кости, как это обычно бывает перед простудой, а та нога, что была мокрой, так и вовсе заледенела. Мне бы посидеть где-нибудь, отогреться, попить чаю или просто кипятку, а потом и двинуться к дому с новыми силами.
Я озиралась, прикидывая, к кому тут поблизости можно зайти, и решила, что лучше всего навестить Катюшу. Она жила совсем рядом. Еще неподалеку жила Нелька Поплавская с мужем и четырьмя детьми, но муж ее последнее время никак не мог найти работу, весь день сидел дома и дурел от тоски и беспомощности, а слушать родительские скандалы и детские истерики мне было неловко. Поэтому я отправилась к Катюше – через два квартала, во двор под арку и на четвертый этаж.
