Воспоминания участника русского экспедиционного корпуса во Франции в Первой мировой войне. Эта история привела к гибели многих русских солдат экспедиционного корпуса. Гибли они в Индийском океане по дороге во Францию, гибли на французском фронте, в лагере ля-Куртин, в африканской ссылке, на островах Средиземного моря. Остатки русских войск, находившиеся в Африке, прибывали в Россию постепенно. Некоторые приехали в Одессу, когда там была уже советская власть.Следует учесть где и когда были изданы воспоминания, что наложило определенный отпечаток на толкование некоторых событий.
ОГИЗ Куйбышевское издательство 1941 – 152 с.
Редакторы В. Е. Афанасьев и P. X. Гурвич.
Обложка, заставки и концовки худ. С. Я. Зорина.
Воспоминания участника русского экспедиционного корпуса во Франции в Первой мировой войне. Эта история привела к гибели многих русских солдат экспедиционного корпуса. Гибли они в Индийском океане по дороге во Францию, гибли на французском фронте, в лагере ля-Куртин, в африканской ссылке, на островах Средиземного моря. Остатки русских войск, находившиеся в Африке, прибывали в Россию постепенно. Некоторые приехали в Одессу, когда там была уже советская власть.
Следует учесть, где и когда были изданы воспоминания, что наложило определенный отпечаток на толкование некоторых событий.
Как только была объявлена русско-германская война, Чернова, владельца кожевенного завода в селе Кевда, Пензенской губернии, вызвали в уездную земскую управу предложили всю продукцию завода сдавать в особую комиссию по снабжению действующей армии.
Чернов воспользовался случаем и начал еще злее эксплуатировать рабочих. Вместо десяти он заставил работать пятнадцать — шестнадцать часов в сутки, заработок урезал, ухудшил и без того плохую пищу. Возражать было нельзя: за каждое слово против заводчика следовало увольнение, вызов к воинскому начальнику и отправка на фронт. Но так как ни один рабочий не хотел воевать «за веру, царя и отечество», люди до поры до времени терпели издевательства Чернова.
В конце концов я не выдержал, поссорился с хозяином, и он меня выгнал. Когда я стал требовать доплатить мне задержанные шесть рублей, Чернов вызвал урядника. Тот «за дебош и угрозу хозяину» посадил меня на три дня в кутузку.
Это было в конце ноября 1914 года.
Жить дома пришлось недолго. В декабре был получен приказ, в котором предлагалось всем лицам мужского пола рождения 1894 года явиться в уездное воинское присутствие.
Пятого января 1915 года я и мои ровесники, в сопровождении сельского старосты, выехали в уездный город и все были зачислены на военную службу. Затем нас отпустили по домам, на сборы в дорогу.
Явившись десятого января на станцию Воейково, я увидел огромное количество съехавшихся новобранцев. Общее внимание привлек солдат, кричавший зычным голосом: «Становись на перекличку!» Новобранцы не знали, как строиться, и собирались группами, в каждой — люди из одной деревни. Когда шум стих, солдат-«дядька» произвел перекличку, и новобранцев начали размещать в холодных товарных вагонах.
Шум и толчея при посадке были невероятные. Залихватские пьяные выкрики, песня «Последний нонешний денечек» — все это слилось с всхлипываниями и причитаниями провожающих жен, матерей и сестер.
Не успели нас в Кузнецке высадить из вагонов, как унтер-офицеры приступили к обработке «серых». Новобранцев строили по уездам. Унтера кричали: «Чембарские сюда, стройся! Ломовские сюда!»
Кое-как построив прибывших, унтер-офицеры произвели перекличку и мелом стали отмечать на груди новобранцев номера рот.
Я попал в третью роту. Старший унтер-офицер Пуганов повел нас в казарму, помещавшуюся в народном доме. Отделению, в которое я был зачислен, отвели верхние нары. Только мы сложили вещи, — была подана команда: «Выходи на улицу». Пришлось спускаться.
На улице, расставив каждое отделение в две шеренги, взводный подводил к нам младших унтер-офицеров и ефрейторов и говорил:
— Вот вам отделенный командир.
Каждому из нас указали место в строю. Продержав на крепком морозе еще с полчаса, нас повели обратно в казарму. Входя в казарму, я и мои товарищи твердили для памяти звания своих начальников: «взводный командир — старший унтер-офицер господин Пуганов», «отделенный командир — ефрейтор господин Петров».
Наши нары находились рядом со сценой. Скатанный и подтянутый к потолку занавес был использован нами вместо портпледа: в него мы сложили некоторые вещи. Разостлав привезенные с собой подстилки, подушки с одеялами, мы легли — шестнадцать человек.
— Вот мы и солдаты, — проговорил мой товарищ и сосед по нарам Митин.
В помещении стоял собачий холод. Для того чтобы немного согреться, мы затеяли борьбу. В этот момент на сцену вышел человек лет тридцати, стройный, с лихо закрученными вверх большими усами. Поблескивали ярко начищенные солдатские сапоги; бросались в глаза добротные брюки защитного цвета. Человек был в нижней рубашке.
— Прекратить шум! — закричал он.
Шум продолжался.
— Кому говорят, серые черти!?
— А тебе какое дело? — закричал Митин, свешивая вниз голову.
Человек на сцене затопал ногами. Отделенный командир Петров, как кошка, забрался к нам на верхние нары и ударил Митина ремнем. Тот вскочил, стараясь вытянуться перед отделенным.
— Как ты смел, серый, орать на господина фельдфебеля? А?
— Я не на фельдфебеля, господин отделенный, а на того вон, что по сцене ходит, — оправдывался Митин.
— Это и есть наш фельдфебель господин Сорока, — отрезал отделенный. — Получи два наряда вне очереди…
