— «Дитя любви» — так называла меня мать, — проговорила она потом. — Звучит красиво, но я не могла не чувствовать своей ущербности. Ведь я была рождена вне законного брака. Избавиться от этого клейма, как внушала мне мать, а после ее смерти мои родственники, можно было только через замужество. Если обретешь титул…
Голос Рейвен был еле слышен, словно каждое слово давалось с великим трудом.
— Мама считала виноватой во всем только себя, свою несчастную любовь. Она заклинала меня никогда не следовать по ее пути и сделать все, чтобы вернуться в то общество, к которому я принадлежу по рождению… — Голос ее немного окреп. — Я уверяла ее, что для меня это не имеет никакого значения, но она настаивала. Взяла с меня слово… Я держала ее руку, когда мама умирала, и она умоляла меня поклясться, что выйду замуж за человека с титулом… Я не хотела этого, но клятву дала. — Она сделала усилие и слегка улыбнулась, но тут же улыбку сменили слезы. — Вы сами знаете, чем все это кончилось. Я нарушила клятву…
Келл гладил ее по голове, жалея и в то же время ощущая протест: ему было непонятно и неприятно чувство бесконечной вины, охватившей мать Рейвен перед смертью. Ведь, по существу, она принуждала дочь продать себя, свое тело и душу, за титул. Да и дочь тоже… Зачем она дала эту нелепую клятву, если, как сама говорит, для нее все эти сословные штучки не имеют никакого значения?.. Наверное, она такая же, как и они, эти напыщенные аристократы. Ей никогда не вырваться из их круга… А он… при чем тут он?..
И все же он испытывал жалость к ней. Нежность. Хотел помочь ей уйти от прошлого, забыть его и жить… Как? Ну хотя бы быть более спокойной и свободной в своих чувствах.
— Тебе незачем осуждать себя за нарушение обещания, данного матери, — сказал он.
— Я знаю, — ответила она сквозь слезы, — тут нет моей вины. Так сложились обстоятельства. Но еще мама заклинала меня не следовать ее примеру, не отдавать себя целиком мужчине и тому, что называется любовью… Что длится какое-то мгновение, но делает тебя бессильной и беззащитной.
Голова Рейвен прижималась сейчас к плечу Келла, и он сказал, касаясь губами ее волос… сказал неправду:
— Тебе не стоит опасаться, что между нами возникнет любовь. Я уже говорил, это чувство мне незнакомо. Пусть распоряжается только плоть.
Рейвен отстранилась от него, повернулась на левый бок, снова посмотрела ему в лицо. Такие знакомые, чтобы не сказать дорогие, черты: чувственный рот, твердый подбородок, ужасный шрам на скуле, и глаза — пронзительные темные глаза с непомерно длинными, не мужскими, ресницами.
Как хотелось ей ринуться в его объятия, забыв обо всем — о своих клятвах и опасениях, о прошлом своей матери, о сословии, к которому они с ней принадлежат.
Непроизвольно она протянула руку, коснулась его губ, щеки со шрамом, волос.
Она молчала. Он тоже не произносил ни слова. Потом осторожно поднялся с постели. На нем не было рубашки, только исподнее в обтяжку. Она не могла не смотреть на его красивое сильное тело. Подойдя к камину, Келл помешал дрова. Огонь разгорелся немного сильнее, и сразу волны тепла дошли до кровати. Затем он скрылся в туалетной комнате и через минуту вышел оттуда с черным бархатным мешочком в руке.
— Решай сама, — сказал он.
В комнате стало тепло. Даже жарко. Или это жар собственного тела так согревал Рейвен? А может быть, черное пламя, рвущееся из глаз Келла?
Никто из них не знал, сколько прошло времени, прежде чем она едва слышно произнесла:
— Ну, может быть, еще раз…
Он улыбнулся и опустился рядом с ней на постель. Его губы, его руки…
— Келл…
Это был полупризыв, полупротест.
— Только наслаждение… — прошептал он, овладевая ею. — Только… мы оба знаем это…
— Да, — простонала она в ответ.
Дни шли, снежный покров уменьшился, дороги стали почти проезжими, и можно было возвращаться в Лондон.
Как и прежде, Келл проводил вечера в своем клубе, а ночи в собственной спальне. Он помнил — не мог забыть, как Рейвен произнесла в их предшествующую совместную ночь: «Ну может быть, еще раз…» Возможно, даже добавила: «В последний раз».
Однако Рейвен, которая желала, чтобы он так поступил, все же не чувствовала себя так, как ей хотелось. Как предполагала. За время пребывания в имении деда она привыкла к более тесному общению с Келлом. Сейчас ей этого не хватало.
С Новым годом пришли новые морозы, каких, как принято говорить, не помнили старожилы. Даже Темза покрылась крепким льдом, что особенно радовало любителей кататься на коньках. А еще вызывало радостные предчувствия то, что надоевшая всем бесконечная война с Наполеоном шла к победному завершению.
Наиболее близких друзей Рейвен в Лондоне сейчас не было, зимние виды развлечений ей были неизвестны, конные прогулки пришлось прекратить из-за морозов. Она тосковала и была не в лучшем расположении духа. И потому чаще, нежели раньше, думала о Келле, вспоминала его лицо, голос, его прикосновения… Свои ощущения от близости с ним. И боролась с ними в душе.
