На платформу переброски вбежало несколько картерийцев в полном снаряжении: гуп-гуп, чвак-чвак — синхронный военный танец. Прадуига искусным слаломом обошел их, выбивая пятками синтетический песок, перекувыркнулся, пробежал мимо отключенного Цербера и помчался в сторону установленных подковой контрольных устройств Катапульты, где — как предполагал — находился Данлонг. Тот был там. Сидел на стуле и, засмотревшись в экраны, жевал сигару. Увидав Лопеса, его лицо — он схватился с места и бросился удирать. Прадуига догнал его у самой стенки камеры.
— Данлонг, — тяжело дышал он, — ты сделаешь это, обязан это сделать, ты же мне должен…
— Заберите его! Майер, блин, спишь ты?! Идиоты… Заберите его!
— Амнезия, понимаешь? Я хочу потерять память. Все восемь дней. Вычисть мне. Слышишь? Ты же можешь это сделать, такое возможно, а у тебя есть право, я же знаю… Амнезия — забыть, все забыть…
— Мудаки! Он же три раза мог меня зарезать!
— Я не сумасшедший, — оправдывался Прадуига, которого картерианцы тащили в сторону амбулаторной кабины. — Сделаешь тесты — сам убедишься…
Данлонг выгладил на себе пиджак и подозрительно поглядел на него.
— Возможно… — буркнул он. — Но, так или иначе, вначале я должен иметь полный отчет.
— Будет тебе отчет! Будет! Но потом — амнезия!!! Слышишь: амнезия!!! Амнезия!!!
— Ладно, ладно… — заурчал Данлонг после чего пролаял приказы янтшарам, удерживавшим неожиданно пришедшего в себя Целинского от попытки повеситься на собственном ремне, переброшенном через одну из уцелевших досок крыши беседки.
Извлечение из отчета Лопеса Прадуиги Комиссии по вопросам Завоеваний при Президенте Земли Сталина:
Так и поступили.
Август 1992; ноябрь 1995 г.
Перевод: MW, март 2006 г.
1
По городу поползли слухи, что парни из Союза Вооруженной Борьбы1 снова готовят какую-то акцию. Слухи были такими настырными, что Трудны был стопроцентно уверен, что это сознательно распущенная фальшивка. Может он где-то просчитался, а может фрицы оказались слишком глупы, чтобы заметить очевидную лажу — во всяком случае, пока грузовик добрался на Красивую, пассажиров трижды обыскивали уличные патрули, к тому же им пришлось поддержать Вермахт добровольными пожертвованиями, которых хватило бы на покупку пары ящиков чистой. Трудны отвел душу, обматерив Юзека Щупака.
— Ну зачем выступать, шеф, — стонал Щупак. — Откуда же мне было знать? Эти немцы сами понятия не имеют, что их коменданту стукнет в голову!
— Из заработка высчитаю, — пообещал Трудны, открывая дверцы машины.
— Шеф, ну не будьте ж свиньей, — умолял Юзек, заглушив двигатель. — Я ж ни в чем не виноват, как пана Бога люблю! Бриллиантовый Лейтель себя в грудь бил, что целую неделю ничего в подобном духе не будет.
— А это уже ваши с Майором проблемы, что слушаете этого говноеда, сплюнул Трудны и выскочил из кабины в снег.
Тишина ударила его будто ломом. Вся округа была погружена в тяжком молчании — как не настораживай слух, даже черного вороньего карканья, даже эха, пускай и скромного, но уличного движения не слышно; ни единого звука. Нигде ни единого человека. Он глубоко вдохнул в легкие морозный воздух. Тот тоже пах тишиной. Тогда он еще глубже сунул руки в объемистые карманы пальто из толстой ткани, пнул сугроб, повел широкими плечами.
Тем временем Юзек обошел капот грузовика, глянул на Трудного исподлобья и громко выматерился. И мат этот был как бы новым сотворением мира.
— Какой? — спросил он, разыскивая в карманах куртки курево.
Ян Герман Трудны провел тыльной стороной своей мясистой кисти по усам, после чего показал прямо перед собой.
— Вот этот.
