Сидя за два стола от Энн, – просто так вышло, он не планировал, – Луиш-Бернарду, вынужденный по долгу службы выполнять обязанности хозяина стола, изредка наблюдал за ней. Энн сидела на отдалении, но прямо напротив него, и на небольшом от него расстоянии Луиш-Бернарду мог наблюдать за той небольшой драмой, которая вокруг нее разворачивалась. Он по-настоящему страдал, следя за своими друзьями, за тем, как пренебрежительно к ним относятся, за тем, как Дэвид пытается играть в изощренные дипломатические игры, и переживал, в первую очередь за Энн: ей приходилось терпеть откровенное презрение и унижение, будучи объектом нападок со стороны этих мелких и завистливых людей. Совершая над собой нечеловеческие усилия, Луиш-Бернарду старался не смотреть в ее сторону, не пересекаться с ней взглядами. Но когда это было выше его сил или когда она сама отчаянно искала его взглядом и они встречались глазами, разделенные столами, он чувствовал, как в этой комнате теней, нелюдимых клоунов и серых ползающих тварей появляется исходящий от нее голубой луч света, перед которым меркнет все остальное. В эти мгновения от ярости и неспособности что-либо изменить он хватался руками за стул с такой силой, что костяшки его пальцев становились белыми.
Практически всеми разговорами за его столом управлял граф Соуза-Фару. Он был чем-то вроде старейшины местного племени, как в древние времена, и по своей родословной, и по своему знанию колонии и ее обитателей. Еще с прошлогоднего торжественного ужина Луиш-Бернарду чувствовал, что существует какое-то особое взаимопонимание между ним и графом, администратором вырубок Агва-Изе́ и, не в последнюю очередь, министром Сан-Томе́ по делам строительства. Вне сомнения, он был самым светским, цивилизованным и образованным человеком среди поселенцев. Когда закончился этот долгий и не самый приятный в его жизни ужин («не надо было закладывать в меню четыре блюда и три десерта!»), Луиш-Бернарду подошел к графу и взял его под руку:
– Я хотел бы, чтобы вы уделили мне несколько минут наедине. Это возможно?
– Конечно, мой дорогой губернатор! У вас найдется для меня рюмка коньяка и сигара?
Они направились в небольшую комнату, которая служила Луишу-Бернарду кабинетом, и уселись в кресла. Со стороны они походили на мужчин, готовящихся к деловому разговору где-нибудь в лиссабонском клубе, и Луиш-Бернарду на несколько секунд почувствовал себя вернувшимся домой.
– Граф, я хотел бы задать вам откровенный вопрос, на который прошу столь же откровенно ответить: чем я заслужил столь неуважительное отношение со стороны колонии?
– Вы имеете в виду, что многие не пришли?
– Очень многие, и часть из них без каких-либо оправданий.
Соуза-Фару, куривший сигару, с удовольствием выпустил дым, прежде чем ответить. Было заметно, что ему по душе его роль советника.
– Вы хотите, чтобы я сказал вам правду, не так ли?
– Да, и прямо сейчас…
– Итак, правда в том, что колония вас не любит. Она всегда вам не доверяла, даже еще до вашего приезда, а за этот год недоверие только обострилось. Я полагаю, что сейчас эта антипатия необратима.
– Почему?
– Потому что они думают, что вы в большей степени готовы следовать интересам и доводам наших врагов, нежели нас самих.
– Но почему, спрашиваю я вас снова.
– Потому что, во-первых, очевидно, и все это наблюдают, вы, дорогой мой, подпали под очарование англичанина и его жены. Именно они – ваши лучшие друзья здесь на Сан-Томе́. Все это знают да и вы, надо отдать вам должное, никогда этого не скрывали.
– Так они считают… вы считаете, Соуза-Фару, что мои личные отношения могут влиять на то, что я думаю, и на то, как исполняю свои должностные обязанности?
– Хотите, я опять скажу вам правду? Да, они так думают, и точно так же думаю я.
Луиш-Бернарду задумался. Мнение данного гостя его интересовало и было для него своеобразным барометром. Благоразумие подсказывало ему, что недооценивать его он не может.
– Скажите мне конкретно, мой дорогой граф, в чем, по вашему мнению, господин Дэвид Джеймсон влияет на меня или управляет мною?
– Ну вот, к примеру, вы сказали куратору, что ваш вывод о наличии или отсутствии здесь рабского труда будет зависеть от числа работников, которые по истечении трех лет их контракта в соответствии с новым законом заявят, что хотят быть репатриированными в Анголу…
Услышав это, Луиш-Бернарду испытал приступ гнева: а этот Жерману-Андре́ Валенте – не иначе как засланный информатор на службе у управляющих вырубками!
– Это он вам сказал?
– Не мне лично, но это то, что обсуждается.
– А вы, Соуза-Фару, стало быть, не считаете это адекватным критерием оценки?
– Дорогой мой, ну вы ведь не настолько наивны, правда?
– Что вы хотите сказать?
– Вы же не думаете, что мы будем спрашивать каждого из нескольких тысяч черных, у которых закончится контракт, хотят ли они, в соответствии с законом, продолжить работу на вырубках или желают, чтобы их отправили на родину. И все это с переводчиком, с заведенным на каждого личным делом, с подписями и печатью нотариуса. Так вы себе это представляете?
