«Здесь говорят, что Айреш собирается в начале лета посетить африканские колонии, в том числе Сан-Томе, и что он пригласил принца поехать вместе с ним. Пишу в спешке, чтобы тебе побыстрее стало известно об этих слухах. Если они окажутся правдой, будь готов извлечь выгоду из того, что мне кажется отличной возможностью для тебя четко заявить свою позицию по внутренним и внешним вопросам, то есть, по тому, как обстоят дела там, у тебя, и здесь. В Século недавно вышла статья о том, что, мол, есть на Сан-Томе один губернатор, который „спит на ходу, то ли потому, что ему все безразлично, то ли от песнопений какой-нибудь местной русалки, и никак не может выбрать между старой и новой политикой, утихомирить злобных англичан и завоевать авторитет португальских поселенцев“. По-моему, все это весьма дурно пахнет. Так что, как друг прошу тебя: будь осторожен. Желаю, чтобы объявленный визит, когда он подтвердится, застал тебя с ясной головой, бурлящей новыми идеями, иначе говоря, — таким, каким я всегда тебя знал. Передай Энн и Дэвиду, что скучаю по ним. И прошу тебя: избегай слишком близких отношений.
В твоих условиях это может обернуться ужасом и предательством. Ты понимаешь, что я хочу сказать. Знаю, сказать — дело нехитрое. Но я очень хочу, чтобы ты вернулся целым и невредимым. Крепко обнимаю, Жуан».
Поднявшись из-за стола после ужина, Луиш-Бернарду вдруг почувствовал головокружение. Как ни пытался, он не мог сфокусировать взгляд на одной точке, грудь покрылась холодными, стекающими вниз каплями пота. Он подумал, что пара рюмок коньяку, возможно, исправит ситуацию. Однако, когда Себаштьян принес коньяк и он, по обыкновению расположился на веранде, чтобы его выпить, крепкий алкоголь вместо того, чтобы согреть его изнутри, наоборот, вызвал у него озноб, по телу побежали мурашки, и его всего начало бить мелкой дрожью. В девять часов он уже отправился в постель, подумав, что хороший ночной сон избавит его от недомогания. Но в полночь он проснулся мокрым от пота, пижама была хоть выжимай, и страшно хотелось пить. В темноте он попытался нащупать стакан и кувшин с водой, которые всегда стояли на прикроватном столике. Он жадно выпил три стакана подряд и, обессилев, рухнул снова в постель, даже не пытаясь собраться с силами, чтобы снять с себя промокшую насквозь пижаму. Утром он не проснулся ни в свое обычное время, ни через час, и когда Себаштьян, наконец, решил заглянуть в спальню, то нашел его бредящим и пылающим от жара. Это был его первый приступ малярии.
Доктор Жил, городской врач-терапевт, лечивший от самых разных болезней, пришел к нему по вызову тем же утром и застал больного без сознания, с температурой 43 градуса. Он тут же сделал ему укол хинина, приказал полностью раздеть, намочил полотенце холодной водой и сделал ему компресс на лоб и на грудь. Через полчаса температура снизилась до сорока, Луиш-Бернарду выглядел поспокойнее, но продолжал оставаться без сознания. Иногда он открывал глаза, произносил бессвязные рваные фразы и потом снова погружался в некое подобие тяжелого сна. Оставив пациента на некоторое время, доктор Жил вновь пришел после обеда, чтобы проверить его состояние и сделать очередной укол хинина. Он посоветовал Себаштьяну измерять температуру каждый час, а когда она будет подниматься выше сорока, класть на лоб мокрое полотенце; если же Себаштьян увидит, что состояние больного ухудшается, пусть сразу же пошлет за ним:
— Пока ничего другого не сделаешь. Остается ждать, когда он начнет сам справляться с болезнью. Первый приступ обычно самый тяжелый.
