Когда они уехали, я начала отчаянно дрожать. Чтобы немного успокоиться, я бесцельно бродила по гостиной, столовой и кухне, окутанным тенями. Я представляла родителей такими, какими видела их в последний раз: снег, сверкающий на плечах шерстяного пальто отца, когда он вышел из машины. И развевающиеся на ветру волосы мамы, которая отправилась его искать. Потом – как я вошла в церковь, где воздух был таким неподвижным, таким невероятно ледяным, что стало трудно дышать. И еще какой-то дымный аромат, смешанный с едва различимыми следами фимиама. Мне потребовалось некоторое время, чтобы глаза приспособились к темноте и я увидела около алтаря три силуэта.
– Эй! – крикнула я, и это слово повисло в воздухе, похожее на вопрос. –
Чтобы отвлечься, я нашла дневник, подаренный Бошоффом, и попыталась заставить себя вспомнить о чем-нибудь другом, чтобы прогнать мысли о той ночи. На память пришел вечер в Окале, я начала писать и не останавливалась, даже голову не поднимала, пока не залаяла Халк.
Я снова подошла к двери. Рассвет еще не наступил, но холодное голубое сияние в воздухе подсказало, что до него осталось совсем мало времени. Оказалось, что я писала несколько часов. Глядя в окно, я увидела, что собака натянула цепь и рвется к дому.
– Все хорошо, девочка, – сказала я, вышла на улицу и зашагала через лужайку.
Опасаясь подходить к собаке слишком близко, я ос-тановилась так, чтобы она меня не достала, поскольку не обладала маминой способностью успокаивать не только людей, но и животных. У нас над головами развевались на ветру размотанные ленты туалетной бумаги. Пока я была погружена в события, которые описывала в дневнике, кто-то зашвырнул несколько рулонов на деревья и замазал окна пикапа Роуз – шутки, казавшиеся странными в это время ночи. Собака никак не успокаивалась, и я, набравшись смелости, подошла к ее косточке, гладкой и блестящей от слюны. Но несмотря на то, что я старательно размахивала костью перед носом Халк, она больше не обращала на нее внимания. Она хотела лаять, рычать и дергать цепь.
Мне оставалось только дождаться, когда она устанет. Я бросила косточку на землю, вытерла руки о футболку, повернулась к дому, и тут моя рука невольно метнулась к груди и мне показалось, что я задыхаюсь. Ночью, когда пришли, а потом уехали те мальчишки, я решила, что все самое страшное осталось позади, и не могла понять, от чего нервничает собака. Спутанные ветви рододендрона озаряло желтое сияние, падавшее из окна подвала. После стольких месяцев темноты тот, кто там находился, снова включил свет.
Возможно, это обычное совпадение, но книги, которые мама давала мне читать в детстве – «Джейн Эйр», «Большие надежды», «Пеппи Длинныйчулок» и многие другие, – почти все рассказывали о детях, лишившихся родителей. Иногда мне кажется, что посещавшие ее «предчувствия» позволили ей узнать судьбу нашей семьи и она хотела меня подготовить. Конечно, в тот вечер в конференц-центре Окалы я ни о чем таком не имела представления. Просто пыталась занять себя чтением «Джейн Эйр». Я бы никогда никому не призналась, но, несмотря на весь мой ум, книга оказалась слишком сложной, ведь я только перешла в шестой класс. К тому же Роуз оставила Библию в отеле и постоянно меня отвлекала.
Роуз расхаживала по оранжерее (кстати, стены оказались персиковыми, а не зелеными) и отщипывала виноградины от гроздьев, лежавших на блюде.
Потом подбрасывала их к потолку и ловила ртом.
Если она промахивалась, то давила упавшие на ковер виноградины теннисными туфлями. Я ей ни слова не говорила, решив, что проще будет все убрать, когда она закончит развлекаться. Я пристрастилась подчеркивать в книге строки, которые произвели на меня впечатление, как это делала мама в Библии, и уже собралась поднести ручку к странице, когда заметила, что Роуз выскользнула из комнаты.
«Пусть уходит», – сказала я себе, но тут же вспомнила обещание, которое дала отцу в бассейне, поэтому мне пришлось отложить «Джейн Эйр» и выйти в коридор на поиски сестры. Довольно быстро я обнаружила ее с большой комнате, наполненной рядами пустых стульев, стоявших напротив огромного телевизора. Дополнительный зал, сообразила я, но непогода заставила людей остаться дома, и он пустовал.
На экране я увидела отца. Если под дождем он выглядел моложе и не таким серьезным, то софиты на сцене произвели противоположный эффект. На его лицо падали тени, и морщины казались глубже. В очках отражался свет, создавая впечатление, что его глаза сверкают, когда он обращался к толпе несколько сдержанным голосом.
– Задолго до наступления нашего столетия многие медики пришли к выводу, что одержимость не является правильным объяснением необычного человеческого поведения. Некоторые эксперты утверждают, что это симптомы шизофрении и других психозов. С данными недугами боролись, отправляя больных в специальные заведения или при помощи грубого и причиняющего вред метода электрошоковой терапии, а в последнее время начали экспериментировать с лекарствами…
– Роуз, – сказала я.
– Ш-ш-ш. Я слушаю.
