— Предатель! Иуда! Пригласил меня на работу, а сам… Нет, не пригласил, а долго уговаривал меня идти к нему на работу! Обещал, что я буду получать нравственное и материальное удовольствие от этого труда, а сам тут же отдал на растерзание какой-то стерве! Какой-то сумасшедшей тетке, которой не больных лечить, а на рынке курами торговать! Там-то уж Юлия может просчитать всю прибыль от и до. А здесь она даже диплома врачебного не достойна! — шептала Тина сквозь слезы, когда, не разбирая дороги, бежала короткой тропинкой к воротам усадьбы, чтобы никогда-никогда уже не возвращаться назад. На лугу, как всегда в середине лета, буйно цвели колокольчики, возносился к небу пирамидками иван-чай, еще звонко пели птицы, готовясь ставить птенцов на крыло, вдалеке за оврагом зеленел неподвижной гладью старый пруд. А Валентина Николаевна, не замечая всю эту красоту, горько плакала, вытирая лицо марлевой салфеткой. Она не успокоилась даже тогда, когда оказалась в набитом дачниками автобусе, а красная кирпичная кладка ворот клиники с фонарями под старину скрылась в дорожной пыли за поворотом. Равнодушная мраморная Афродита, стоящая на лестнице между колоннами под сводом крытой галереи, у входа в дом, слепыми глазами смотрела ей вслед.
«Господи, забралась куда-то в самую тмутаракань! Никогда с первого раза невозможно ее найти!» — ругался про себя Аркадий Петрович Барашков, плутая во дворах между старыми хрущевскими домами. Каждый раз, когда он навещал Тину, а было это достаточно редко, может быть, раз-другой за прошедшие два года, он не мог сразу отыскать ее дом среди других точно таких же серых кирпичных домов, стоящих в беспорядке среди зарослей сирени и черемухи да высоченных берез и старых тополей.
— Где здесь корпус три? — крикнул он девчонке лет десяти в голубой куртке, возвращающейся из школы с тяжеленным рюкзаком за плечами.
— Вон там! — неопределенно махнула девочка и побежала к своему подъезду, перепрыгивая через лужи.
На все том же своем белом пикапчике Барашков медленно проехал в указанном направлении и завернул за угол.
«Кажется, этот дом, а может, и нет». Аркадий Петрович вышел из машины и зачем-то посмотрел вверх. Будто ожидал, что Тина высунется из какого-нибудь окна и помашет ему рукой. Но на первом этаже в окне прилипло к стеклу только сморщенное лицо какой-то старухи, будто старая карнавальная маска, изображающая некогда веселую мартышку. Дождь, переставший было, опять разошелся вовсю. Барашков, поежившись, поднял воротник куртки и чертыхнулся:
— Как же «скорая» тут ориентируется, если к кому срочно нужно?!
За последнее время Аркадий Петрович сильно похудел, сбрил свою кудрявую бороду, состриг рыжие кудри, стал носить ежик. Очень короткая новая прическа ему, в общем, шла, делала моложавее. Но вместе с рыжими кудрями ушло куда-то в прошлое эпикурейское благодушие греческого бога, а в карих глазах бывшая доброта с оттенком цинизма превратилась в жесткость с большой долей скепсиса.
«Если стемнеет, вообще ничего не найду! Надо же было забыть дома бумажку с адресом и нарисованный на ней план этой чертовой местности! Хоть бы вышел кто, не у кого даже спросить!»
И действительно, двор как вымер. Мелкие листья берез снова стали тонуть в лужах, разливавшихся морем у бровки. Косой разошедшийся дождь поливал переполненную помойку. И единственное, кроме Барашкова, живое существо во дворе — худой темно-серый кот, застигнутый дождем врасплох, выскочил из крайнего помоечного контейнера и со всех ног припустил к хорошо, по-видимому, знакомому ему подвальному окну. В раздражении Аркадий Петрович машинально пнул попавший под подошву какой-то упругий зеленый плод неизвестного растения и не мог, несмотря на дождь, отказать себе в удовольствии посмотреть, закатится ли зеленый колючий шар от его пинка в водосточную ямку.
«Так это же плод каштана!» — вдруг догадался Барашков, с удовлетворением проследив весь путь движения этого круглого объекта и зафиксировав, что зеленый шар действительно свалился сквозь прутья решетки водостока.
Каштан! Тина говорила, что выбрала квартиру из-за каштана, распускающего весной свечи прямо под ее окнами. Барашков огляделся. Он был очень небольшим знатоком флоры, но отличить березу от каштана все-таки мог. Возле того подъезда, около которого он интуитивно встал, как раз и рос единственный во всем дворе огромный каштан, дотянувшийся роскошной макушкой до голубого балкона на пятом этаже, показавшегося Барашкову знакомым. Сейчас, осенью, каштан не цвел, а был только покрыт огромными листьями, сквозь которые виднелись шарики плодов, щетинившиеся шипами. Но даже при небольшой доле воображения любой человек мог бы представить себе, что весной, где-нибудь в конце мая, огромные розово-мраморные кисти цветов как раз упирались в этот балкон.
