– Так значит... – меня поразила страшная догадка. – Так значит, вся наша научная программа нужна была просто для отвода глаз, – мне вдруг стало понятно, почему Прибылов оставил в каюте все наши отчеты и результаты. Они были никому не нужны! И станции мы делали где попало и когда попало, без всякой системы, главное – недалеко от буйков, чтобы не жечь понапрасну топливо. И данные измерений никак не обрабатывали и не систематизировали.
– Про ваши дела ничего не знаю, – сказал Ваня. – Скорее всего, конечно, так и есть. Кому вообще сейчас нужна твоя наука, все деньги делают. Другие времена, брат.
– И ты говоришь, что про это все в экипаже знали?
– Ну не все, конечно! Только начальство, – важно добавил Ваня, имея в виду и себя тоже.
– А Дед знал?
– Конечно, знал! – сказал Ваня.
Я, не раздумывая, отправился на «Эклиптику». «Не может быть!» – вертелось у меня в голове. – «Не может быть! Врет Шутов. Дед сейчас скажет, что Шутов врет».
Дед рассердился, что его отвлекают от возни с механизмами.
– Потом поговорим, – буркнул он недовольно.
– Нет, сейчас! – выкрикнул я. – Шутов говорит, что вся научная программа была залепухой.
Старший механик замер на мгновение, потом спокойно докрутил гайку, отложил ключ в сторону и присел на край переборки.
– А я почем знаю? – медленно произнес он, вытирая руки ветошью. – Я научной программой не занимался.
– Вы знали, что весь улов пойдет налево? Знали, зачем на самом деле была нужна на борту научная группа?
Дед, не глядя на меня, сосредоточенно оттирал пальцы от мазута. Я все понял без всяких слов.
– Как же так!? Вы же сами говорили! Про отца рассказывали! Русские моряки! А на самом деле – воры! Воры! Гады! – в глазах потемнело, я стал задыхаться.
– Ты это... успокойся... – начал было Дед, он привстал и протянул мне руку. Но я отпрянул от него, вскочил на фальшборт и прыгнул в воду. Мог бы разбиться, приземлился в полуметре от большого камня, но только губу прикусил от удара. Резкая боль еще больше распалила меня. «Гады! – стучало в голове. – Ненавижу! Все зря! Все коту под хвост!» Я побрел по колено в воде вдоль берега прочь от Лагеря, спотыкаясь о камни, падая, снова вставая. Выбрался на сушу и побежал в сторону рыбацких лодок. «Эй, Костя, ты куда?» – услышал за спиной голос Ивана и припустил быстрее. На одном дыхании взбежал на обрыв. Манкевич и Анна стояли около «ленд ровера».
– Эй, Костя! – приветливо помахала рукой Анна, она шагнула мне навстречу, но тут же остановилась. – Что с тобой? У тебя кровь.
Я провел рукой по лицу. Кровь текла из разбитой губы. Ерунда.
– Ерунда! – выкрикнул я Анне. – Все ерунда!
И побежал в сторону леса, туда, где между кустов и деревьев угадывалась тропинка, ведущая в Деревню. Там же был навес, под которым сидели охранники, оставленные Камачо. Обычно их было двое, но на этот раз только один, паренек лет пятнадцати, в военной куртке и с немецким автоматом на плече. С ним была собака, огромная свирепая овчарка. Собака зарычала и бросилась мне навстречу. Я словно споткнулся об этот рык, ноги запутались, и я упал на колени. Поднял глаза и увидел в метре от своего лица желтые клыки, покрытые пеной, вздыбленную серую шерсть. Я мгновенно вскочил. Мохнатая псина рвалась с поводка, который с трудом удерживал тщедушный охранник с оттопыренными ушами и расширенными от страха глазами. Он испугался сильнее меня, мотал головой и повторял чуть слышно «но! но! но!». Не переставая твердить испуганно «но! но!», паренек свободной рукой схватился за автомат, но направить его на меня у него никак не получалось, собака рвалась с поводка, и ему едва удавалось устоять на ногах.
– Не бойся, я свой! Я друг! – быстро заговорил я по-русски, из головы напрочь вылетели все испанские слова. – Проведи меня в Деревню, пожалуйста! Мне надо спросить одну вещь, только одну, у ваших рыбаков. Про Эль-Ниньо! Эль-Ниньо! Понимаешь? Приходит с моря. Я ученый. Я полгода уже только этим и занимаюсь. Мне очень надо. Очень! Друг! У меня сестренка, она мне письмо написала. Я должен спросить ваших рыбаков про это хреново Эль-Ниньо, будь оно неладно!
