— Николаич! — умолял доктора едва пришедший в себя Дракон, у которого на забинтованной голове остались лишь глаза и усы. — Возьми меня к себе, как земляка прошу. Как брата!
— Даже не надейся, — невозмутимо пыхал папиросой доктор. — У тебя черепно-мозговая, тебе на рентген срочно нужно. Я чем твою дурную башку просвечивать буду? Промысловым эхолотом?
— Николаич! — канючил боцман. — Я в порядке! — он приподнимался на носилках. — Вы же все равно сейчас к плавбазе пойдете! До плавбазы-то дотерплю! Николаич!
— Эй, сеньор! — доктор помахал руками перуанскому коллеге. — Вот этого!
Перуанцы, как грифы, которым лев оставил часть своей добычи, встрепенулись и мигом подлетели с носилками.
— Сволочь ты, Николаич! — в сердцах прохрипел боцман. Доктор, прикрыв глаз от папиросного дыма, черкнул что-то в блокноте. Вырвал листок и вложил в грудной карман боцману.
— Выздоравливай, земляк!
Доброхоты с «Братска» в термосах доставили кашу и кофе. На «Эклиптике» последние двое суток ничего не ели. А уж кофе! Мы его и запах забыли, да и на «Братске» он наверняка был в дефиците, последнее отдавали.
Все, кто мог передвигаться, хотя бы ползком, собрались у термосов. Пили кофе, ели кашу в основном молча. Обмениваясь короткими, мало что значащими фразами. Когда стало ясно, что опасность отступила, навалились усталость и апатия. Каждый понимал, что теперь все решат и сделают за него. «Братск», перуанцы, начальство — слава Богу, есть кому. Самое лучшее было бы заснуть, но заснуть ни у кого не получалось.
Я тоже сидел на песке вместе со всеми. Спиной уперся в спину кока Шутова. Так мы сидели и ждали, пока кто-нибудь придет и скажет нам, что делать дальше. Я пил кофе, самый вкусный кофе в своей жизни, и смотрел на группку странных людей, в основном женщин и детей, закутанных в пончо, которые стояли в десятке шагов и глазели на нас. Это были жители Деревни.
Около полудня на полицейском катере прибыло местное начальство. Тот самый сеньор Франсиско Камачо. Господин с изъеденным оспой лицом и тонкими усиками, которые в старом кино носили роковые красавцы, а в современном — в основном злодеи. Одет он был в мятый мундир песочного цвета, фуражку с круто задранной вверх тульей и до блеска начищенные щегольские сапоги. Держался очень важно.
— Вот и хунта пожаловала, — сострил кто-то из моряков.
Камачо отозвал в сторонку капитана, старшего помощника и старшего механика. Они долго беседовали о чем-то, потом принялись заполнять какие-то бумаги.
На палубе «Эклиптики» показались моряки с «Братска». Странно было видеть на родной палубе незнакомых людей. Из трюма начали доставать подмоченные короба с уловом и грузить на шлюпки. Нужно было срочно освободить трюмы, пока наш улов не начал вонять. Что с ним будут делать на «Братске», даже думать не хотелось. Переморозят, спишут — какая разница. Кто-то побывавший на траулере сказал, что нашли и неиспорченные короба. Штук двадцать. Двадцать коробов, четыреста килограмм — вот и весь результат нашего трехмесячного промысла: сто дней работы двадцати четырех человек без выходных и праздников, по двенадцать часов в сутки.
Совещание у начальников закончилось. Капитан Горобец и старший механик подошли к нам. К этому моменту на берегу осталось всего семь человек с «Эклиптики», это были те, кто не пострадал, и легкораненые. Капитан выглядел неважно, левой рукой он то и дело мял себе рубашку у сердца и болезненно морщился. Дед хмурился.
Семь пар глаз обратились на него.
— Значит, так, — сказал Дед. — Сейчас грузитесь на «Братск». Здесь останется три человека, на несколько дней, охранять судно, пока из Кальяо не прибудет ремонтная бригада. Остаюсь я, мне нужны еще два добровольца.
Он замолчал. Я поднял руку, не раздумывая. Спиной почувствовал, что Шутов тоже поднял руку.
«Братск» ушел, не дожидаясь рассвета. Им нужно было торопиться, наверстывать упущенное, из-за нас они и так выбились из своего промыслового графика. Вслед за «Братском» ушли перуанский сторожевик и полицейский катер. Сеньор Камачо на прощание пожал Деду руку, а нас с Шутовым удостоил снисходительным кивком.
— Мои люди будут там, — сказал он на ломаном английском и показал на край обрыва. — Они будут смотреть за вами. Охрана. Люди из деревни — осторожно. Это бастардос!
Катер бойко застучал дизельком, окутался клубами сизого дыма и скрылся за скалой, которая на следующий день будет названа Большой Колокольней.
Мы остались на Пляже втроем, рядом с кучей всякого добра — ящиков с консервами, канистрами с пресной водой, кипой одеял и телогреек. Припасов нам оставили на месяц сидения, хотя предполагалось, что сторожить «Эклиптику» нам придется от силы неделю, это в самом худшем случае. А скорее всего — три-четыре дня: пока соберут ремонтную команду и доставят ее сюда.
