Паренек все твердил свое «но!» и путался в автоматном ремне. В конце концов, он сделал и вовсе глупость — чтобы удобнее взять автомат двумя руками, он, наверное, сам не соображая, что делает, отпустил поводок. Псина только этого и ждала — коротко рыкнув, она бросилась на меня. Я отпрыгнул в сторону, в самую гущу кустов, и понесся через заросли. Ветки и листья хлестали меня по лицу, цеплялись за штаны и рубашку, а я все несся и несся, подгоняемый глухим собачьим лаем. Остановился лишь, когда совершенно выдохся, в груди жгло и сильно кололо в боку, больше я не мог сделать ни шагу. Посмотрел назад — собаки нет, только кусты и деревья. Огляделся по сторонам — те же кусты и деревья. В лесу стояла неприятная тишина, прерываемая покрикиваниями, потрескиванием, возней невидимых и неведомых мне зверей и птиц. В изнеможении я рухнул на землю, прижался щекой к влажной, пряно пахнувшей траве, и закрыл глаза. Земля покачивалась, несильно, как траулер в спокойную погоду. Мне представилось, что я снова на «Эклиптике», а «Эклиптика» в море, я лежу в своей койке, нужно вставать и идти в рыбцех, там ждут меня Фиш, Дракон и рефы. Сейчас открою глаза и увижу дверцу шкафа в моей каюте. Я открыл глаза и увидел в пяти сантиметрах от лица огромного черного таракана размером с мышь, он наполовину налез на жука поменьше и, методично работая челюстями, откусывал ему голову. Жук вяло сопротивлялся, перебирал мохнатыми ногами. Я вскочил и снова побежал. Живым из этого леса мне не выбраться — так лучше умереть на бегу, от разрыва сердца, чем видеть, как тебя медленно обгладывают десятисантиметровые тараканы. Когда до разрыва сердца оставалось совсем чуть-чуть, в просвете между деревьями я заметил людей. Кричать не было сил — едва передвигая ногами, я полез прямиком через плотные заросли и вывалился на открытое место. Посреди небольшой поляны стоял грузовик, его кузов и крыша кабины были сверху прикрыты ветками, пять или шесть голых по пояс индейцев выгружали из грузовика мешки. Первый заметивший меня индеец издал гортанный крик, остальные мигом побросали мешки на землю и расхватали пирамидой стоявшие у грузовика винтовки. Защелкали затворы, полдесятка стволов нацелились мне в голову. Я слишком устал, чтобы снова убегать или бросаться на землю, и лишь немного отвернулся и зажмурился, ожидая выстрелов. Стало очень тихо; в этой тишине я услышал, как со скрипом открылась дверь кабины грузовика. Чуть приоткрыв один глаз, я увидел человека в военной рубашке, который вышел из кабины и не спеша начал разминать затекшие ноги, попыхивая толстой сигарой. Выстрелов не последовало, и я открыл второй глаз, чтобы разглядеть человека из кабины получше. Он был высокий, стройный, на вид лет сорок, с красивым смуглым, но не индейским лицом. Точнее, он был похож на индейца, но не перуанского, а гэдээровского, на постаревшего Гойко Митича, героя всех советских школьников. Сработал детский рефлекс — раз появляется Гойко Митич, значит, можно не бояться, все будет хорошо.
— Здравствуйте, — осмелев, сказал я. — Я Костя. Я ученый, изучаю Эль-Ниньо.
— Здравствуй, Костя, — сказал «Гойко Митич» на чистейшем русском языке. Это, конечно, было удивительно, хотя киношный Гойко Митич с экрана тоже говорил на русском, но гораздо удивительнее было то, что этот, с сигарой, говорил голосом моего научного руководителя Валерия Николаевича, в точности повторяя все его интонации. — Достал ты уже всех тут своим Эль-Ниньо. Самому-то не надоело?
Я опешил.
— И не надо врать, никакой ты не ученый, — продолжил он. — Ты мальчишка, пацан, с дурацкими фантазиями. Пора уже повзрослеть, Константин. Двадцать лет — это не двенадцать. Твои ровесники делом занимаются, все, кто поумнее, уже по кооперативам. Кто видеопрокат открыл, кто киоск, а кто и банк. А ты? Эль-Ниньо! Развел самодеятельность, понимаешь. Где это видано, чтобы температуру поверхностного слоя океана измеряли в трех метрах от берега, в зоне прибоя! Это же пародия какая-то, а не измерения!
Тут я заметил, что на лицах индейцев, которые внимательно слушали наш разговор, заиграли усмешки, это меня разозлило.
— А сами вы что меряли весь рейс!? Что попало, лишь бы видимость создавать. И результаты в каюте бросили, лень было даже забрать! Тоже мне ученый!
Конечно, глупо было предъявлять такие обвинения человеку, которого я случайно встретил в джунглях, однако же «Гойко Митич» с сигарой спокойно принял претензии на свой счет.
— Да, бросил, — он невозмутимо пыхнул сигарой. — Потому что эти отчеты не стоят даже бумаги, на которой написаны. Они никому не нужны. Никому. Эль-Ниньо! Я объясню тебе, что такое Эль-Ниньо. Динамика океана, апвеллинг — все это чушь собачья. Эль-Ниньо — это сила! — он выставил вперед сжатый кулак, под военной рубашкой заиграли мускулы. — Сила, с которой невозможно бороться. Она сметет все старое, перевернет все с ног на голову, очистит место для новой жизни. Бороться с этим глупо и бесполезно. Нужно стать частью этого.
