− Не обязательно, − с видом знатока сказал Матэс. – Я вот пчёлами люблю заниматься. Могу полдня на пасеке торчать или по лесу бродить, искать дичники. Вот как вы думаете, сколько в улье пчёл?
− Я неграмотная, − сказала неуверенно Элама, − читать не умею, но деньги считаю хорошо.
− Да много, − сказал я. – Наверное, целая тысяча.
− Ага! До ста тысяч! И это в одном улье, вот так!
− А кто же их всех посчитал? – изумился я. – Это же, как их считали-то?
− Да просто. Дымом умертвили всех в улье, потом дохлых пчёл и пересчитали.
− Умно, − сказала Элама. − Одного жулика поймали, тоже хитро соль продавал. В середину мешка ложил мешок поменьше раза в два, с песком. И продаёт, а потом уезжает. Правда, когда его изловили, отрезали левую кисть и правую ступню. Жалко его было, но закон неотвратим.
− Это хорошо, но Матэс, чего ты за пчёл разговор завёл?
− Да я к тому, что вы говорили, будто из человека подземной едой великана выращивали. Так вот, пчёлы из одинаковой личинки с помощью разного питания могут вырастить матку, а могут простую рабочую пчелу. Так что может быть и такое, что в Подземье вырастят великана.
− Как интересно! – воскликнула Элама. – А чем матка отличается от простой пчелы-то?
− Ну, она больше в два раза, да ещё откладывает в сутки до двух с половиной тысяч яиц.
− А я думала, что пчёлы сами нарождают новых пчёлок, − сказав это, Элама потупилась, вздохнула.
− Ты чего? – спросил я.
− Мне как-то Маору и не жалко, − тихо сказала она.
Я проворачивал вертел над огнём и думал о её словах. Интересно, а меня бы ей было жалко?
− Не успела я к нему привязаться, − продолжила она. – Хотя… он меня вылечил, когда у горы великан пнул.
− Там вылечил, − сказал я, − а когда в Подземье зашли, сразу норнгам и отдал на откуп. Ты же помнишь, что он нас всех усыпил. А потом где ты оказалась?
− А чего ты сразу не сказал? Я бы ему всё в лицо высказала!
− Вот Ворона жалко было, − тихо сказал кашит.
− Да… и странно мы его похоронили. Не на кладбище, да ещё в теле волкодлака, – голос Эламы дрогнул. – Я вспомнила одну историю про кладбище, замковая повариха рассказывала. Мы частенько по вечерам судачили у очага. – Элама слабо улыбнулась.
− Раз улыбаешься, − проговорил Матэс, − значит, история интересная. Расскажи и нам.
− В общем, повариху зовут Мартина. И потеряла она мужа в двадцать семь лет. Он был при дворе и ради шутки разозлил вараниса. Ящер ему ногу и откусил. А пока его нашли, кровью истёк, бедняга. И сильно любила своего мужа Мартина. Убивалась из-за его смерти, каждый день на кладбище пропадала. Рассказывала, что снится ей муж постоянно. Так вот, один раз пошла она на кладбище да и уснула на лавочке, скорбя возле могилки. Просыпается, а вокруг темень, лишь звёзды дают кроху света.
Каменные надгробия и могилки, такие безобидные днём, сейчас казались чем-то страшным до безумия. Жутко стало Мартине, бегом она с этого кладбища подалась. Выбегает на крайний ряд могилок – глядь, а мимо идёт кузнец – здоровый такой мужичонка. Смелый был, не боялся мимо погоста ночью пройти. Мартина бегом к нему, а он её как увидал, да как рванул с перепугу. Лишь дико орёт на бегу.
Больше он мимо кладбища, наверное, не пойдёт, − хихикнув, сказал кашит. – Небось, ещё и в штаны наложил.
− В таких случаях говорят – чуть не наложил, − с улыбкой сказала Элама.
Я молчал, следил за мясом, а оно уже почти прожарилось, сочилось аппетитными пузырями.
− А у нас одна байка ходила, про ведьму-кашитку по имени Брусида, которая просидела три ночи на кладбище.
− А чего сидела-то? – спросил я. – Мертвецов восставших ждала, что ли?
− Почти угадал. – Сделав паузу, Матэс продолжил. – Жила у нас в деревне у замка ведьма Брусида. А у нас дочка мельника с ума сошла на время. Потом в голове у неё прояснилось. Но история такая: она утверждала, что её у кладбищенских кустов вечером мужик какой-то снасильничал, а потом, хохотнув, сказал, что он покойник с погоста. А у ведьмы мужиков давно не водилось, страдала она от недостатка внимая сильного полу. Страшненькая была. Так вот, сделав любовный приворот, пошла ведьма на кладбище.
− Да… странно у вас, кашитов. У людей бы так ни за что никто не сделал, − перебил его я.
Матэс многозначительно посмотрел, но продолжил.
− Просидела Брусида ночь – никто не появился. Вечером второго довелось Нику кожемяке проходить недалеко от кладбища. И тут появляется из кладбищенских кустов Брусида и так нагло спрашивает: ну что, тут завалишь, или возляжем за кустами?
− Аха, ха! – Элама широко улыбнулась. – Представляю этого кожемяку, если он ведьму эту не узнал!
Замолчали… я всё проворачивал временами вертел. Мясо, наверное, уже было готово, но я не спешил – пусть ещё прожарится, вдруг оно не очень съедобно.
− Мегед, а ты что расскажешь? − тихо спросила Элама.
− Да что? По нашим кладбищам никто не бегал. И вообще, у нас в склепах хоронят. Я ведь северный житель. Просто занесла сюда судьбина. Могу про склеп рассказать историю. Но она очень грустная.
− Не! Грустного не нужно, расскажи что-нибудь хорошее.
Первое, что мне пришло в голову – это случай на Медвежьем острове.