Цикл состоит из четырех рассказов: «Ночь в Гурзуфе», «Две матери», «Успех», «Одиночество».Впервые элегии напечатаны в «Журнале для всех». — 1902. — № 5, под криптонимом «А. К.».
Куприн А. И. Пёстрая книга. Несобранное и забытое.
Пенза, 2015.
За большим письменным столом, заваленным книгами и мелко исписанными листами, сидит худой, болезненный старик. В промежутки между приступами удушливого кашля он наклоняется к столу и дрожащей рукой набрасывает на бумагу свои думы. Как тягостны и безотрадны, должны они! Но мучительный недуг, иссушив тело, не убил еще в этом старике душевной бодрости. По-прежнему верит он в силу добра и преклоняется пред истинной красотой. Он верен своему призванию, добровольно принятому на себя подвижничеству. Давно уже глухая полночь. Только удары маятника в соседней комнате да неустанное клокотание в больной груди нарушают эту мертвую тишину.
Светлый круг на столе от абажура кажется особенно ярким в густом полумраке небольшой комнатки. Стен ее почти не видно: они сплошь прикрыты полками с книгами. Книги же грудой лежат и в углу комнаты, прямо на полу. Тут есть и его произведения, в которые он вложил свои задушевные думы. Давно уже посвятил он себя писательству. Ему он отдал свои молодые силы, для него же отказался от личного счастья. Он не копил свое духовное богатство, не берег его, как расчетливый хозяин, а щедро раздавал его другим, разменивал на ходячую монету, лишь бы оно шло в массу, будило мысль, смягчало сердца. Миллионы безвестных ему людей питались этой духовной пищей. Обильно брошенные им семена дали незримые всходы, которые тоже созреют, и новые зерна рассеются по необозримой родной ниве. И все это дело рук этого еле дышащего человека! Масса людей с уважением повторяет его имя, но ей всегда была чужда личная жизнь писателя. И он видел восторги толпы, шумно рукоплескавшей при его появлении, и у него есть старые преданные друзья. А все же, как одинок этот медленно и мучительно угасающий старик!.. Смерть каждое мгновенье может задуть в нем еле тлеющую искру жизни, но только старый верный слуга примет его последний вздох и огрубелой рукой навеки закроет потухшие глаза.
Чем темнее осенняя скверная ночь, окутанная тоскливым, безжизненным туманом, тем яснее встает предо мною ночь южная, полная мистической тайны. Высоко подняла она свой темный, сверкающий покров. Он повис над гигантской стеной чернеющих гор и любовно слился с безбрежным морем, сердце которого беспокойно бьется. Словно невеста в своем подвенечном уборе, белеет маленькая церковь, окруженная высокими силуэтами задумчивых кипарисов. Над ее куполом ярко сверкает крест. Издали, с моря он горит на темном небе как зажженный неведомой рукой великий символ искупления.
Сегодня канун Воздвижения, и сверкающая огнями церковь переполнена молящимися. Из открытых дверей доносится стройное пение и тянутся волны кадильного дыма. Я стою на паперти. Около меня опустилась на колени молодая женщина в черном платье. Лица ее мне не видно, но я чувствую, что она тихо плачет. Молится ли она об исцелении любимого человека, или ее осиротелое сердце ищет утешения в молитве, — я не знаю, но мне бесконечно жаль ее. И когда тоскливый перезвон колоколов, прерываясь резким, щемящим аккордом, сливается с печальным церковным напевом и глухим прибоем моря, на мою душу нисходит тихая грусть и слеза невольно набегает на глаза. И долго еще носишь в душе это торжественное настроение. Суетный шум, взрыв веселья показались бы в этот миг неуместными, почти кощунственными. Только таинственный прибой темного безбрежного моря, только эти глухие вздохи о чем-то неразгаданном гармонируют с таким молитвенным настроением. Только эта величественная колыбельная песнь вселенной способна успокоить растревоженную душу и мучительную загадку бытия превратить в безбрежную, неуловимую, как сон, грезу.
Закинув ружье за плечи, я шел по берегу старого русла Оки. Когда-то и здесь била ключом жизнь, кипела работа, слышна была заунывная бурлацкая песня. Но река проложила себе более удобный прямой путь, а «старица» отошла в сторону, на долгий покой. Только вековые прибрежные сосны по-прежнему угрюмо гудят и кивают своими поседевшими головами.
