Холодной весенней ночью Косонен сидел у костра в обществе своего лучшего друга, медведя Отсо, и пытался сочинять стихи. Охота могла быть и удачнее, да вот беда — умное ружье подцепило наночуму, и теперь приходится полагаться только на арбалет. Впрочем, уже моросит дождь, а это значит, что с Косоненом захотели пообщаться боги. Точнее, богиня — его бывшая жена, которую он до сих пор винит в том, что случилось однажды в старые и не очень добрые человеческие времена, когда супруги оставили сына одного играть с машинкой Санта-Клауса. А вдруг если не семейную жизнь, так хотя бы записную книжку с неоконченными стихами еще можно обновить?
Ночью, после того как застрелил молодого лося, Косонен сидел у костра и пытался сочинять стихи.
Кончался апрель, но на земле еще лежал снег. Косонен уже привык сидеть по вечерам снаружи, на бревне у огня, на маленькой полянке, где стояла его лачуга. Отсо снаружи было комфортнее, и Косонен предпочитал одиночеству общество медведя. Зверь восседал на куче пихтовых веток и громко фыркал.
От подсыхающей шерсти исходил влажный запах, слегка напоминавший о лосином помете.
Косонен вытащил из кармана записную книжку в мягкой обложке и огрызок карандаша. Полистал: страницы в основном пусты. Слова ускользали, их было тяжелей поймать, чем лосей. Но с этим, бесшабашным и молодым, получилось иначе. Старый лось ни за что не подпустил бы человека и медведя так близко.
Он разбрасывал слова по первой из пустых страниц, крепко сжимая карандаш.
Он захлопнул записную книжку и едва не бросил ее в огонь, но затем, передумав, сунул обратно в карман.
Незачем хорошую бумагу тратить. Вдобавок там, куда он ходил до ветру, скоро закончится последний рулон.
— Косонен снова думает про слова, — проворчал Отсо. — Косонену пить больше надо. Тогда не нужны слова. Просто спать.
Косонен взглянул на медведя.
— Думаешь, ты такой умник? — Он постучал по арбалету. — Может, это тебе бы полагалось стрелять в лося.
— Отсо хорошо в запахи. Косонен хорошо стрелять. Оба хорошо пить.
Отсо сладко зевнул, обнажив ряды желтых зубов, перекатился на бок и издал тяжелый довольный вздох.
— Отсо скоро снова пить.
Может, мишка прав. Может, ему больше ничего и не нужно, кроме выпивки. Нет смысла быть поэтом. Там, в небесах, уже написали все стихи на свете. Там наверняка сады поэзии есть. Или места, где можно обратиться в слова.
Но дело не в этом. Слова должны исходить от пего, грязного бородача из глуши, чья уборная — просто дырка в земле. Яркие слова из темной материи, вот она поэзия.
Когда работает.
Были и другие дела. Чертовы белки прошлой ночью едва замок не одолели. Дверь кладовой укрепить надо… но это до завтра подождет.
Он как раз собирался раскупорить бутылку водки из устроенного Отсо в снегу склада, когда Марья дождем пролилась с небес.
Дождь прошел внезапно; он был холоден, как опрокинутое на голову в сауне ведро воды. Но капли не касались почвы, они летали вокруг Косонена. Он наблюдал, как они меняют форму, соединяются и образуют женщину — скелет тоньше веретена, плоть и мышцы словно туман. Она походила на стеклянную скульптуру. Маленькие груди имели форму идеальных полусфер, в промежности сиял равносторонний серебристый треугольник. Лицо же было ему знакомо: маленький нос, высокие скулы, резко очерченный рот.
Марья.
Отсо, лежавший рядом с Косоненом, мгновенно проснулся.
— Плохой запах, богов запах, — проскрежетал зверь.
— Отсо кусать.
Женщина дождя с интересом взглянула на него.
— Отсо! — осадил его Косонен. Крепко сгреб мишку за жесткую шерсть на загривке, ощутил, как напрягаются мощные мускулы. — Отсо друг Косонена. Слушай Косонена. Не время кусать. Время спать. Косонен поговорит с богом.
Потом он поставил непочатую бутылку водки в снег прямо под носом у медведя.
Отсо принюхался к бутылке и поскреб полурастаявший снег передней лапой.
— Отсо уходить, — сказал он наконец. — Косонен кричать, если бог укусить. Тогда Отсо придет.
Медведь ловко подцепил бутылку в пасть и косолапой расхлябанной походкой направился в заросли. Как медведь.
— Привет, — проговорила женщина дождя.
— Приветствую, — осторожно произнес Косонен. Он задумался, реальна ли гостья. Боги чумы хитры. Они могли извлечь образ Марьи из его памяти. Он покосился на арбалет — не взведен, — прикинул свои шансы: алмазная богиня против поэта, который в глуши совсем растерял форму. Да ну его.
— Твой пес не сильно-то меня привечает, — сказало существо, похожее на Марью. Женщина села на облюбованное Косоненом бревно и поболтала в воздухе мерцающими ногами взад-вперед, как всегда поступала в сауне Марья, Косонен решил, что это наверняка она, и у него резануло в глотке.
Он откашлялся.
— Медведь, а не пес. Пес бы залаял. Отсо просто кусает. Ничего личного, у него натура такая. Он ворчливый параноик.
— Я такого, похоже, знавала.
— Я не параноик, — Косонен сгорбился и попытался снова раздуть костер. — Тут, в глуши, поневоле учишься осторожности.
Марья осмотрелась.
— Я-то думала, мы вам, оставлением, больше аппаратуры оставили. Тут как-то... примитивненько.
