Отец Серафим мрачно наблюдал, как крупные капли бьют в стекло. В такую погоду никто не выползет из дома и не придёт к нему, чтобы разложить партейку-другую в винт, о чём он, грешным делом, мечтал.
Даже Олежка – из дьячков первейший шулер – и тот побрезгует мочиться под таким дождём. На прошлой неделе Олежка так крупно срезал отца Серафима, что наутро всю службу мерещилось ему, что не лики святых в храме висят, а сплошные короли, дамы да валеты в окладах. А он перед ними, словно шестёрка бубновая, мечется. Не говоря уже о том, что потом всю неделю пришлось сдерживать себя в излишествах и вымаливать у Господа и у попадьи прощение.
Отец сморгнул горькие воспоминания и ухнул кулаком по столу. А впрочем, приди сейчас Олежка, разыграл бы его, ох и разыграл! Но в глубине души он всё же был рад, что Олежка, сучий сын, не придёт и опять не оставит его без штанов.
«Запретить надо карты, бесовское это дело», – подумал отец и засобирался было спать. Он уже представлял, как лежит на пуховой перине и снится ему, по обыкновению, ладный чистенький приходик.
А ведь как жил раньше! То свадебка, то покрестит кого, то отпевание, то басом затянет «Благие лета» так, что антресоли трясутся. Да так и сыпались бумажки в карман синенькие и красненькие. И попадья не брюзжала. А тут и паствы-то почти нет. И доход у населения не тот. Вот и жениха дочке как сыскать? Кто приход такой забрать захочет? Плачет по ночам дочурка, а попадья суставы каждый день выкручивает. Мол, получай, старый чёрт, за пьянство и разгильдяйство судьбину свою.
Поразмыслил об этом отец Серафим, и всё желание спать как-то само собой улетучилось. Вместо него на его правое плечо приземлились несколько взъерошенных чертят.
Один из них принялся дёргать батюшку за бороду, другой же повис на мочке уха.
– А ну сгиньте, – пробасил Серафим и смахнул чертей ладонью, – не до вас сейчас.
Чертята скатились по руке и подвисли в воздухе на маленьких кожистых крыльях.
– Погода-то скверная, святой отец… – пропищал один, – да и попадьи треклятой нет.
– И неделю ещё не будет! – подтвердил второй.
– А что погода? – ответил Серафим. – Нормальная погода…
– Так зябко же спать будет! – ответил чёрт и пихнул локтем собрата, который болтался в воздухе вверх тормашками, демонстрируя служителю церкви волосатый зад.
– Накернить бы! – вскрикнули они хором.
– Бахнуть! – уточнил первый. – Так и спится легче и теплее, а главное, ведь одна рюмашка всего. Она и для здоровья полезна, и завтра никаких последствий.
Серафим вздохнул. У чертей были свои аргументы.
На левое плечо приземлился ещё кто-то. Он учуял запах ладана и вовсе не удивился, когда повернул голову и увидел на левом плече с десяток маленьких ангелочков.
– Ох, и вы ещё здесь! – взвыл Серафим.
– Не слушай и-и-х! – пропели ангелочки хором.
Черти зашипели и начали нарезать круги вокруг головы священника.
– Даже сын Божий обращал воду в вино. Не для того же, чтобы оно потом в заначке лежало кисло!
– Не пе-е-е-е-е-й! – затянули на все голоса ангелочки, не предъявив, впрочем, никаких подкрепляющих аргументов.
– Да и что будет от единственного глотка? – кружил чёртик над самым ухом.
Отец Серафим призадумался над ответом.
В это время ангельский хор затянул долгую тревожную ноту.
Черти загоготали и принялись планировать, как стервятники, над прижавшимися друг к другу хрупкими белыми созданиями.
– Гре-е-е-х! – наконец прогремел хор и затих, задрожал.
Отец выпрямил спину и прочистил горло. Грех себе позволить он никак не мог. Поклялся же попадье, что в рот не возьмёт, пока её не будет.
– Грех – это быть сухим в такую погоду! – засмеялся чёрт, будто прочитав его мысли.
Его напарник в это время изловчился, вытянул из середины хора молодого голубоглазого ангелочка и понёс куда-то в тёмный угол комнаты. Ангелочек пищал, брыкался и хлопал крыльями. Вскоре послышался хруст и чавканье, и его тонкий голосок оборвался.
Через минуту чертёнок вернулся с довольной ухмылкой и раздутым животиком.
– Гре-е-е-е-х! – повторил хор уже не так стройно.
– А ну! Прочь! Все!
Отец Серафим смахнул ангелов с плеча, разогнал ладонями чертей и подошёл к окну.
Ливень уже наполнил яму у дороги, словно вином потир. Вдалеке блестела калитка погоста. Тут и там на небе взрывались беззвучные молнии, освещая приход.
«Майская гроза, – подметил про себя отец очевидное. – Господь метает молнии в грешников». Потом Серафим вспомнил, что из всех богов только Зевс мог бы заняться чем-то подобным, а тут уже пахло язычеством.
Батюшка почувствовал непреодолимое желание смыть бесовские мысли кагором. Он отпер сервант, достал бутылку, ловко откупорил её перочинным ножичком и сделал три больших глотка. По взъерошенной бороде его потекли тонкие струйки.
