Электропрохладительный кислотный тест полностью

Но ведь и болота тоже – для старой компании с Перри-лейн все это уже не только Сад Эдема и чудесное открытие. Более того, в волшебной лесистой лощине уже слышится ропот. Кизи начинает организовывать наши полеты. Он выдает наркотики каждому персонально – вот тебе доза, а вот тебе… и только расслабишься и начнешь тащиться, как он уже входит «А ну-ка всем встать!» – и затевает утомительный поход в лес…

Когда все это подходит к концу, кое-кто просит Кизи дать им с собой в Пало-Альто немного кислоты и ИТ-290. «Не-е-е-е-е-ет», – говорит Кизи и многозначительно подмигивает, словно хочет сказать, что никак нельзя, ведь дело деликатное… Лучше примешь еще, когда вернешься…

Позже, на обратном пути, кто-то говорит: «Раньше мы все были равны. А теперь полет ведет Кизи. Мы приезжаем к нему домой. Мы принимаем его кислоту. Мы делаем то, что хочет он».

Но чего он хочет? Постепенно на ум приходит смутная догадка, что фантазия Кизи вновь продвинулась вперед, даже за пределы их собственных, возникших еще на старой Перри-лейн. Как бы там ни было, никто не испытывает желания следовать генеральному плану Кизи. согласно которому все должны переехать к нему, поставить палатки и так далее, короче – переселение Перри-лейн в Ла-Хонду. Жилище Кизи стало представляться всем чем-то вроде Версаля среди холмов, а сам Кизи Королем-солнцем, с каждым днем приобретающим все более важный вид со своей огромной челюстью в профиль на фоне секвой и горных вершин. До окончательного разрыва и даже до освобождения от чар дело, однако, так и не доходит. Они чувствуют, что Кизи устремился вперед, еще дальше, к фантазии, изучать которую они могут и не захотеть.

У Кизи стали появляться и новые люди, и это стало еще одной причиной для беспокойства. Кое-кто из перрилейнской компании с трудом представлял себе, кто такой этот Кэсседи. Вот он перед нами, в Версале Кизи, подходит, подходит, без рубахи, размахивая руками, а его брюшные мышцы выступают по бокам, как у штангиста… Мы же люди с понятием, мы ценим святого первобытного человека. Один Кизи намекает, что у Кэсседи следует учиться, что он с вами разговаривает. Что он и делал. Кэсседи хотелось интеллектуального общения. Однако интеллектуалам хотелось одного чтобы он был святым первобытным человеком, денверским малым, кретином среди нас. Временами Кэсседи чувствовал, что в интеллектуальном смысле его не признают, и удалялся в угол, не прерывая своего маниакального монолога и бормоча: «Ладно, отправлюсь в собственный полет, пора в собственный полет, это мой собственный полет, вы же понимаете…»

Или Пейдж Браунинг. Труп Ковбоя тоже перебрался через гору. На Перри-лейн он был всего лишь неприметным типом, время от времени заворачивавшим туда по дороге. А теперь Кизи намекает, что у Пейджа Браунинга следует учиться. Кизи видит некую преданность, смелость и творческую, творческую силу за этим мертвенно-бледным лицом и адамовым яблоком, за черной мотоциклетной курткой, оставшейся, видимо, с тех времен, когда он разъезжал вместе с Ангелами Ада, – и за его хриплым голосом смотровой волчьей ямы… Вечные волчьи ямы… неужели, в конце концов, это он, презренный классовый страх в среде людей с понятием… людей благовоспитанных… интеллектуалов? Презренный Стуж, как называл его Артур Кёстлер, – Старинный Ужас, с самого детства: благовоспитанный провинциальный мальчик подъезжает на велосипеде к бензоколонке, а там, в смотровой яме, где смазывают машины, сидят на корточках крутые ребята и рассказывают анекдоты про пиздятину, время от времени бесстрастно упоминая медицинские подробности. касающиеся дефекации и хрустящих хрипов. И Боже мой. разве забыл ты их руки с базиликой вен, оплетающих их, как хирургические трубки, переполненных непостижимой крутой силой низших классов, готовой в любой момент заставить их поднять голову и безошибочно опознать нас… благовоспитанных трусоватых детишек. Но Кизи любил эту низкопробную шваль. Он с готовностью с ними тусовался. В свое время он еще потусуется со скотами из бездонных и ужасных глубин волчьих ям – с самими Ангелами Ада…

На самом-то деле, лишь немногие из новой свиты, съехавшейся в Ла-Хонду, были такого уж низкого происхождения, и все-таки жизнь там пошла куда более простая, чем на Перри-лейн.