Е. П. Блаватская является одной из самых загадочных женщин XIX века. Подобно Эмануэлю Сведенборгу, она общалась с духами, провидела прошлое и будущее. «Махатмы» поведали ей тайну человечества, его земной и звездной судьбы. Идеи теософии, создателем которой стала Е. П. Блаватская, сверхчеловека, принципы лож теософского масонства использовали секретные службы гитлеровской Германии. Основываясь на многотысячелетней, доисторической мудрости, она предрекла начало новой фазы развития в последней четверти XX века, восстановление на земле золотого века.
Дорогому А. Б. В., который верит в то, во что верить просто невозможно
По лунному лучу, как по канату,
ходила ты туда-сюда. Но вниз
смотреть боялась. Над тобой навис
безмерный Космос, как бумага, мятый.
Исподтишка, из-за земных кулис
я наблюдал за мрачною громадой.
В сравненье с ней ты представлялась из
папье-маше — ожившая монада…
Когда-нибудь и ты получишь приз
от Всеблагого — ощущенье ада!
Елена Петровна Блаватская принадлежала к аристократической семье. Физическая наследственность Блаватской, как писала Е. Ф. Писарева, интересна в том отношении, что среди ее ближайших предков были представители исторических родов Франции, Германии и России. Например, ее прабабушка, урожденная Бандре-Дюплесси, внучка эмигранта-гугенота, вышла в 1787 году замуж за князя Павла Васильевича, также носящего громкую русскую фамилию Долгоруков. Вскоре она произвела на свет с интервалом в год двух дочек и, оставив малышек на попечении мужа, исчезла из семьи на целых двадцать лет!
— Лоло! Барышня! Срам-то какой! — кричит мисс Августа София Джеффрис, старая дева из Йоркшира. Кричит она, разумеется, по-английски, переиначив «Лелю» на английский лад в «Лоло». Англизированное имя бьет по мочкам ушей, назойливо впихивается в ушную раковину твердыми иноземными «эль» — такое в нем недружелюбие и агрессивность.
Никакая она вовсе не Лоло, а Елена Прекрасная, ее заворожил игрою на лире Парис и украл у дурака мужа. Из-за нее началась война, она теперь во вражеском стане, который ей милей родного дома. И опять громыхает в ушах это ненавистное «Лоло». Уши напрягаются, и она чувствует, холодея от страха, как они встают торчком, словно у зайца, загнанного под куст. Уж лучше называла бы ее веселым, бесшабашным «оляля» эта противная, разноглазая гувернантка. Один глаз у нее белесый, будто ошпаренный кипятком, а другой — черный, разбойничий, и глядит он куда-то вкось и чуть-чуть вниз, еще немного — и упрется в основание мощного носа. И явится тогда на свет неведомое существо: носоглаз. Новое для них, обыкновенных людей. А так-то оно издавна известно среди болотной нежити. Наконец-то нашло пристанище на лице мисс Джеффрис.
Вот сейчас появится Антония Пернье, другая гувернантка, к тому же еще и мамина подруга. Она заверещит то же самое по-французски.
Весь сыр-бор загорелся из-за ее желания чуть-чуть прокатиться верхом на лошади. Офицер из полка отца галантно предложил ей, как взрослой, сесть в седло. Она сдержанно его поблагодарила и уже было собиралась прибегнуть к его помощи, как вдруг развопилась эта мерзкая англичанка.
Как ей хочется вскочить одним махом на лошадь с тонкой мордой, припасть губами к чалой гриве, пришпорить ладные лоснящиеся бока, с ходу пустить ее вскачь, галопом — аллюром два креста! Она уже представила себе, как она, великолепная амазонка, с развевающимися светло-золотистыми волосами за спиной, несется мимо отца, мамы и солдат на плацу. По бокам ее сопровождают два молодых офицера, писаных красавца, в ярко-желтых крагах и со страусовыми перьями на киверах. Они скачут с ней почти вровень, лишь чуть-чуть, на полметра, поотстав, — надо же им как-то выразить свое восхищение ее юной прелестью и рыцарскую преданность.
Леля запомнила этих блестящих молодых людей на последнем балу, где она, десятилетняя, самозабвенно танцевала с князем Сергеем, как взрослая барышня. Она, несмотря на свое малолетство, танцевала весело и страстно. Всех, кажется, поразила, все сочли ее умной и забавной. Она танцевала, как танцуют шестнадцатилетние девушки, — до изнеможения, до упаду, до экстаза. И дух Божий, дух мудрости и красоты, нисходил на нее. Никакая она не маленькая, уже давно не держится за подол маминой юбки.
— Лоло! Что за блажь! Выбрось эту мысль из головы! — На этот раз раздается голос мамы, обычно меланхоличной Елены Андреевны. Сговорились, что ли, они все? Голос ее любимой мамочки, у которой прелестная головка, осененная густыми волосами, большие светлые глаза, тонкая шея и жаркий румянец на щеках. Они с младшей сестрой Верой ее почти не видят, вдали от них мама пишет романы.
Вчера утром, до завтрака, Леля увидела на наволочке маминой подушки яркие красные пятна. Мама была бледна и элегантна, в платье из клетчатой ткани с темным поясом. В первый раз у мамы показалась горлом кровь месяц назад, об этом шептались горничные, и она услышала. В последнее время кровь часто идет у нее из горла по утрам. На детей, на нее, Веру и совсем крошечного Леонида, мама смотрит со страданием в глазах, как на сирот. Хотя знает, что в бедности они не останутся, — не позволит мамина мама.