– Агамемнон просто хотел испытать ахейцев, узнать, сыщутся ли среди них трусы вроде тебя, готовые клюнуть на приманку. Если кто-нибудь еще сомневается в этом, пусть выйдет: я с удовольствием прикончу его собственными руками.
Но тут раздался чей-то голос:
– Я не верю тебе, Одиссей, и никогда не поверю, что бы ты ни говорил, и сегодня, и вообще!
Всех ждала очередная неожиданность: на авансцену вышел новый персонаж. На сей раз публика увидела низкорослого неуклюжего воина с головой, по форме напоминающей грушу. Он был горбат и колченог, а в довершение всего на голове у него, как раз на самой макушке, торчал жиденький хохолок. Звали чудака Терситом. Все встретили его дружным смехом: очевидно, он был хорошо знаком завсегдатаям этого заведения.
– Ты кто? – спросил Одиссей.
– Я тот, кто не верит тебе, – ответствовал ему Терсит с церемонным поклоном, вызвавшим, естественно, новый взрыв смеха. – Но не потому, что я верю твоему свояку Агамемнону – этому ворюге, а потому, что нельзя доверять такому человеку, как ты, лжецу, который без обмана дня не проживет, и был обманщиком еще во чреве матери. Ты же не способен ни на единое слово правды, пусть даже самой невинной!
– Грязная тварь! Как ты смеешь обзывать ворюгой вождя народов? – закричал Одиссей, желая поставить на место этого урода и в то же время узнать, какими такими делишками запятнал свою честь Агамемнон за последнее время.
– Я действительно назвал его ворюгой, да простят меня остальные воры! – тотчас же откликнулся Терсит. – Атрид не просто вор, он всем ворам вор. Его шатры забиты бронзой, ему доставляют больше женщин, чем он способен использовать. Да еще попробуй угоди нашему вождю! Ему подавай самых красивых и молоденьких. А кто должен отыскивать их? Мы, клянусь Зевсом, мы, ахейцы! Кто раздобывает ему золото? Опять же мы, ахейцы, нападающие на ни в чем не повинных людей и убивающие их, чтобы отнять у них золото и принести добычу Агамемнону. Для него самого, бедняжки, это слишком утомительное занятие! А теперь мы должны еще взять Трою, потому что только тогда он сможет заполучить много золота и девушек, которых ему так недостает!
– Молчи ты, мерзкое насекомое! Молчи, если не хочешь сию же минуту расстаться с жизнью! – вскричал Одиссей.
Но ни угрозы Одиссея, ни его авторитет не произвели на Терсита никакого впечатления. Выйдя на середину круга, уродец медленно обвел взглядом слушателей, словно призывая их к тишине, и, понизив голос, продолжал:
– Братья, заклинаю вас, не верьте ему! Если Одиссей скажет, что вы живы, не верьте. Если Одиссей скажет, что у каждого из вас по две руки и по две ноги – пусть даже вам мнится, будто так оно и есть, – не верьте. Если Одиссей скажет, что высоко в небе светит солнце… не верьте – значит, сию минуту пойдет дождь. А если, выйдя отсюда, вы действительно увидите солнце, все равно не верьте. Можете не сомневаться, он бы этого не говорил, если бы не держал в уме какой-нибудь гнусный план!
– О, подлейший из подлых, о, змеиное жало, о, коровья лепешка, о, блевотина старого пьяницы! – вскричал Одиссей. – Да пусть Телемах никогда больше не назовет меня отцом, если я не расколошмачу твой горб, не втащу тебя за уши голым на корабль: там ты у меня поплачешь!
Он схватил Терсита за тунику и, швырнув на землю, принялся охаживать его своим скипетром, а сбежавшиеся итакцы стали полукругом так, чтобы никто не мог вмешаться в драку. Однако несчастный горбун, несмотря на град ударов, сыпавшихся на его грушевидную голову, продолжал изрыгать проклятья и твердить свое:
– И это Одиссей, ахейцы! Полюбуйтесь, какой он сильный! Как расправляется с калекой! Это же он предал Паламеда, сына Навплия, своего самого близкого друга, и обрек его на гибель!
Упоминание о Паламеде, да еще с таким комментарием, и вовсе привело Одиссея в неистовство, но, к счастью для Терсита, у царя Итаки были в то утро еще другие заботы, а потому, выдав калеке последнюю порцию тумаков, Одиссей помчался на берег в отчаянной попытке удержать ахейцев от бегства. Призыв Агамемнона породил в рядах союзников самое настоящее пацифистское движение: греки вдруг осознали, что им надоело воевать, и все как один решили возвратиться на родину. Пожалуй, только Одиссей с его незаурядным ораторским даром мог уговорить их остаться.
Когда герой скрылся, Телоний оказал Терситу первую помощь, промыв ему раны виноградной водкой собственного изготовления и перевязав голову льняной тряпкой, отчего тот стал еще смешнее: лысый череп с хохолком торчал над повязкой, и голова его стала походить на блюдо с халвой – сладостью, которую пилосские женщины обычно готовили к празднествам в честь Посейдона.
Терсит кряхтел от жгучих примочек, но был счастлив, что сумел наконец высказать все, что думал, человеку, которого он так ненавидел. Потрясенному этой сценой Леонтию не терпелось засыпать Терсита вопросами, и как только он убедился, что Терсит уже в состоянии говорить, стал делиться с ним своими сомнениями.
