Ахейцы спустили на воду свои черные корабли, поставили паруса и поплыли в сторону Греции, а вернее, сделали вид, будто возвращаются в Грецию, а сами, отплыв на несколько миль, спрятались за островом Тенедосом. Чтобы картина выглядела как можно убедительнее, они предали огню все, что было выстроено ими за десять лет войны: каменные дома, глинобитные и камышовые хижины, загоны для скота, поля пшеницы, военные укрепления и так далее. На берегу остались только деревянный конь и двоюродный брат Одиссея некий Синон, который спрятался в болоте – чуть севернее сожженного лагеря.
Когда стражи, дежурившие на башнях, сообщили Приаму, что ахейцы отбыли и что их корабли скрылись за горизонтом, все жители Трои, в том числе женщины и дети, не веря своему счастью, высыпали на берег, где на пьедестале горделиво возвышался деревянный конь. Троянцы рты разинули от удивления: никогда в жизни они не видели ничего более грандиозного!
– Что нам делать с этим чудом? – удивленно спрашивали они друг друга. – Сломать его или доставить в Трою?
Мнения разошлись.
– Смотрите! – воскликнул Тиметий, один из немногих троянцев, умевших читать, и указал на надпись, выведенную на боку коня. – Это дар, оставленный богине Афине! Перетащим его в город, и богиня навеки будет нам благодарна.
– Ни за что! – вскричал царь дарданцев Капий. – Афина всегда была за ахейцев и не заслуживает такого дара. Давайте лучше сожжем его здесь же, на берегу, и развеем прах по ветру!
– Я не согласен с тобой, о доблестный Капий, – возразил ему Приам. – Тиметий прав. Я тоже считаю, что, уничтожив коня, мы проявим неуважение к богине. Пожалуй, разумнее будет при помощи катков ввезти его в город и посвятить Афине, заменив им украденный у нас Палладий.
В бурный спор внесла свою лепту, естественно, и Кассандра. Неистовая дочь Приама прибежала на берег растрепанная и, как одержимая, закричала:
– Вижу во чреве ужасного чудовица тысячи вооруженных воинов! Уничтожь его, отец, пока он не начал извергать из своего нутра наших врагов! Да, я вижу: в руках у них зажженные факелы, а из зубов брызжет змеиный яд. Это дикие, жаждущие крови звери, они убивают мужчин, насилуют женщин, режут детей. Вижу воды Скамандра, до самого устья окрашенные кровью!
Как обычно, предсказывая, в сущности, правду, Кассандра так утрировала детали, что пророчества ее не вызывали никакого доверия. Если бы вместо описания тысячной рати, гадов и врагов, извергаемых конем, она ограничилась простой фразой: «Ой, да здесь же, внутри, двадцать три воина!» – ей, возможно, поверили бы и даже сам царь из простого любопытства повелел бы своим телохранителям выломать у коня брюхо и посмотреть, что там в середке. Но такова уж была Кассандра: либо она до крайности драматизировала свои прорицания, либо вовсе молчала.
Однако здесь ей на помощь поспешил жрец храма Аполлона Лаокоон.
– Как же вы простодушны, троянцы, – сказал он, – и как плохо знаете Одиссея! Неужели вы поверили, что ахейцы и впрямь уплыли?
– Так что же нам делать?
– Уничтожить коня, – отрезал Лаокоон.
– Но это же дар!
– Не верю грекам, дары приносящим![108] – крикнул он и изо всей силы метнул в коня копье. Оно вонзилось в спину колосса, пробив обшивку на несколько сантиметров. Это посеяло панику среди присутствующих. Не подними троянцы ужасного шума, они, конечно, услышали бы, как глухо звякнуло в утробе коня оружие и как вскрикнул испуганный Эпей. Леонтий тоже едва не закричал. Вы только поставьте себя на его место: шестнадцатилетний мальчишка очутился, можно сказать, в деревянном гробу, в темноте, с двадцатью двумя незнакомыми ему воинами, прекрасно понимая, что в любую минуту их всех могут обнаружить и сжечь живьем. Доносившиеся до его слуха предложения троянцев кого угодно привели бы в ужас: сначала – «спалим его», потом – «бросим в море», а затем последовали предложения Тиметия ввести коня в город, крики Кассандры и удар копья Лаокоона, пробившего обшивку в нескольких сантиметрах от головы Неоптолема. Да тут инфаркт можно было получить! К чести сына Ахилла надо признать, что он, в отличие от Леонтия, сохранял полное самообладание и только попросил сидевшего рядом с ним на одной скамье Тоанта немного подвинуться, так как ему мешает торчащий бронзовый наконечник копья.
Кто-то из троянцев, опасаясь, как бы богиня не обиделась, вытащил копье из коня – к немалому облегчению сидевших в нем ахейцев. Ведь до этого момента бедняги находились в кромешной тьме, а теперь благодаря пробитой копьем дырке хоть и с трудом, но могли кое-что разглядеть. Леонтий, например, увидел, как тихо плачет сидевший напротив него Эпей. Но вот до них вдруг донесся шум: это троянцы тащили Синона – «подсадную утку», оставленную Одиссеем в болоте. Связанный по рукам и ногам, он предстал перед Приамом. Ахеец отчаянно рыдал и, не жалея бранных слов, поносил своего двоюродного брата.
– О великий Приам, славящийся своей мудростью по обе стороны моря, пощади Синона! – говорил он, жалостно всхлипывая. – Мне пришлось скрываться здесь от вероломнейшего из смертных – Одиссея.
