Лена позвонила матери, предупредила, что останется ночевать у тетушки, открыла окна, чтобы проветрить помещение, сняла махровое полотенце с зеркала, села на кухне на стул и стала разглядывать три тарелочки, украшавшие стену. «А вдруг что-то изменилось на них за это время? А сколько его прошло, этого времени? Семь дней или сто семь лет? – подумала она.
Елена вышла в прихожую, погляделась в зеркало. Там была она одна. Вздохнув, вернулась на кухню. Однако ничего не изменилось на тарелках. Но сейчас рисунки несли душе не волнение, а умиротворение. Прислушавшись к самой себе, Елена убедилась, что внутри у нее царит покой – впервые с того утра, как она неделю назад покинула очарованный мир и вернулась в мир разочарований. «Чего это тетушка пугала бесами? Где они? В ее квартире так мирно и уютно. Не то, что
Лене вдруг показалось, что по второй тарелке скользнула тень. За ней другая. «Надо было попросить тетушку вернуть дам на эти две тарелки. Без них пусто как-то, даже на душе» И тут же услышала голос тетушки: «Ты хочешь вернуть прошлое? Прошлое не вернешь. Но в прошлое всегда можно уйти самому». – «И уже не возвращаться?!» – с готовностью сей же час уйти из сегодняшнего дня куда угодно воскликнула Елена. Молчание было ей в ответ.
«Это какое-то сумасшествие, – ворочалась на постели Елена, – как можно уйти в прошлое? Разве что свихнувшись окончательно. Но ведь я была уже там, в 1910 году! Неужели пора топать в дурку?»
Решив, что виной всему одно лишь колдовство ведьмы-тетушки, девушка закрыла глаза. Увидела как наяву парк, акацию, жимолость, жасмин, лошадку, крупную серую ворону с внимательным взглядом… и уснула.
Елена проснулась ни свет ни заря и почувствовала легкую, тоньше комариного писка, тревогу, какая охватывает на пороге перемены в жизни. Взглянув на записку с новосибирским адресом бабки Клавдии, Лена увидела подпись: «Любящая тетушка». Племянница впервые задумалась о том, какие чувства связывали ее с Кольгримой и насколько они были искренни. Не кривя душой, она призналась самой себе, что чрезвычайно привязалась к тетке.
Вещи уже были собраны – тетушка постаралась. Сверху чемодана лежали платья, джинсы, маечки, трусики и прочие женские штучки; в коробке несколько пар туфель и босоножек; в одном дорожном несессере туалетные принадлежности и парфюм, в другом дорогие украшения. В шкатулке красного дерева Лена обнаружила нужные документы, приличную сумму в рублях, пластиковую карточку Сбербанка России.
Девушка подошла к зеркалу и долго стояла перед ним, словно ожидала от него, как от тетушки, совета или хотя бы подсказки, как ей поступить. «Надоело выворачиваться наизнанку», – досадовала она. Зеркало безмолвствовало. «Конец мистике!» – с облегчением подумала Лена. Сев на банкетку, она уставилась на свое отражение. Неожиданно зеркало показало подборку ее фотографий, разворачивающихся в видео – и сиюминутных, и прошлых, и будущих. Непостижимым образом стекло с амальгамой воссоздало множество ее отражений в один момент времени, и они были вроде как слившиеся, но не сливаемые. Так бывает, когда держишь в руках альбом с фотографиями умершего человека – вся жизнь его вдруг раскрывается перед тобой в одно мгновение. «Как же это я заскочила так далеко, что вижу всю свою жизнь? – подумала Елена. – Пожалуй, пора сочинять стихи «про жизнь». А можно ли писать их с нечистой душой?
И тут Елена явственно услышала голос дядюшки Колфина: «Непостижима суть стиха. / Вот так-то, барышня! Ха-ха!» Ей показалось, что вокруг нее лопаются и осыпаются зеркала…
Да, это лопнуло зеркало. Елена подошла к тому, что от него осталось. Зеркало ощерилось, как акулья пасть, острыми зубами осколков стекла. В зияющей дыре виднелась прихожая тетушкиной квартиры. «Как я оказалась по ту сторону зеркала? Когда сочиняла стихи?» – недоумевала девушка. Нельзя было, не поранившись, пролезть в черную раму и попасть внутрь помещения. Девушка попробовала вынуть треугольные сколы, но они не вынимались. «Что же делать? – размышляла она. – Вернуться? А куда вернуться?» И не успев принять решение, оказалась в «Ротонде» за столиком напротив Модильяни. Тот вертел в руках карандаш, не решаясь провести первую линию. Похоже, художник был озадачен своей оробелостью перед чистым листом бумаги. К тому же у него дрожала рука. Моди рассеянно посмотрел на визави.
– О! Откуда ты? Не знаешь, где мой кушак и кофта? Хоть убей, не помню.
«Пить надо меньше», – услышала Лена подсказку, но не озвучила ее, а сказала:
