— Конечно, братья мои, — торжественно продолжил он, — рыцари Храма легко оборонили бы Чиреллос, но они призваны на защиту Арсиума. Магистры, конечно же, присутствуют здесь, занимая по праву принадлежащие им места, но каждый из них привел с собой лишь малую часть своих воинов, и их никак не достаточно, чтобы сражаться с полчищами окружившего нас врага. Мы не можем перенести всю мощь Воинов Господних с плоскогорий Арсиума к Священному городу одним мановением руки. Даже если бы смогли, как бы мы убедили командующего армией в этом осажденном королевстве, что наша потребность в защите более важна? Как бы убедили мы его отпустить их на помощь сюда, к нам?
Со своего места поднялся патриарх Кадахский Ортзел.
— Могу ли я сказать, Эмбан? — начал он. Несмотря на некоторую нерешительность формулировки, в голосе его чувствовалась властная нотка — Ортзел был кандидатом на трон Архипрелата, и начал понемногу входить в роль.
— Конечно, — воскликнул Эмбан. — Я давно уже с нетерпением ожидаю мудрого слова брата моего и наставника патриарха Ортзела.
— Первоочередной долг церкви, а значит и наш — выжить, — произнес патриарх Кадаха резким, хрипловатым голосом. — Все другие соображения отходят на второй план. Все ли здесь присутствующие разделяют эту точку зрения?
В зале послышался одобрительный гул.
— Случаются времена, когда приходится жертвовать, и жертвовать многим, — продолжал Ортзел. — Ежели нога человека застряла в камнях на дне омута, а вода поднялась уже до подбородка, не должен ли человек с сожалением, но пожертвовать ногою, чтобы спасти жизнь? Так же и с нами. В глубокой печали должны мы пожертвовать целым Арсиумом, раз речь идет о судьбе матери — Церкви. Мы стоим лицом к лицу с гибелью, братья мои. Во времена прошедшие Курия всегда с чрезвычайной неохотой принимала такие тяжелые, ответственные решения, но теперешнее положение — труднейшее, со времен земохского вторжения пятисотлетней давности. Бог ждет от нас решительности в эти тяжкие времена, братья мои, Он ждет, что мы положим все слабые силы свои на спасение его церкви, управление которой, волею провидения, доверено нам. Таким образом, я требую проведения немедленного голосования. Вопрос, поставленный на справедливый суд ваш, братья, очень прост. «Можно ли считать положение, сложившееся в Чиреллосе, грозящим гибелью святой церкви Господней и истинной вере»? Да или нет?
Глаза Маковы полезли на лоб от такой неожиданности.
— Что вы, что вы! — воскликнул он. — Ситуация наша вовсе не столь безнадежна. Ведь мы даже не попытались вступить в переговоры с армией, стоящей у наших ворот, и…
— Патриарх Макова, кажется не в себе, — резко оборвал его Ортзел. — Напомню: вопрос о гибели церкви и веры не подлежит обсуждению.
— Я не знаю такого закона! — упорствовал Макова.
Ортзел сурово взглянул на тощего нескладного монаха, сидящего за заваленным различными манускриптами столом рядом с кафедрой председательствующего.
— Ну, что скажешь, законник?
Монах принялся суетливо переворачивать страницы и разворачивать свитки.
— Что там происходит? — с недоумением спросил Телэн. — Я что-то не понимаю.
— Если положение признают грозящим гибелью церкви и веры, — объяснил Бевьер, — Курия берет в свои руки бразды правления всей Эозией, и ей принадлежит власть не только духовная, но и гражданская и военная. Такого, кажется, не бывало очень давно, наверно, потому, что короли Западных королевств всегда всеми силами противятся этому.
— Но разве вопрос о гибели церкви и веры не требует какого-либо особого голосования, или даже единодушия всей Курии? — на этот раз вопрос задал Келтэн.
— Не думаю, не знаю, — ответил Бевьер. — Послушаем, что скажет законовед.
— Но все равно, — проворчал Тиниен, — по мне, так здесь слишком много слов. Ведь мы уже послали за Воргуном и сообщили ему, что церковь оказалась перед лицом гибели.
— Видно, никто не позаботился сообщить об этом Ортзелу, — усмехнулся Улэф. — А он ярый законник, и не стоит расстраивать его впредь, сообщая о такого рода проделках.
Монах-законовед, с лицом белым как мел от волнения поднялся и прокашлялся. Его голос, от природы скрипучий, то и дело давал петуха от испуга.
— Патриарх Кадаха совершенно верно передал букву закона! — объявил он. — Вопрос о гибели веры и церкви должен быть — разрешен немедленным тайным голосованием.
— Тайным? — вскричал Макова.
— Так говорится в законе, ваша светлость. Решение принимается простым большинством.
— Но…
— Я должен напомнить патриарху Кумбийскому, что дальнейшие прения неуместны, — резко проговорил Ортзел. — Я требую голосования, — он огляделся вокруг. — Ты! — он указал пальцем на священника, сидевшего неподалеку от Энниаса, — принеси все, что необходимо для проведения тайного голосования. Насколько я помню, все это покоится справа от трона Архипрелата.
Растерявшийся священник испуганно уставился на Энниаса.
— Пошевеливайся! — взревел Ортзел.
Священник вскочил и опрометью бросился к задрапированному черным трону.
— Кто-нибудь должен объяснить мне все это, — потребовал сбитый с толку Телэн.
