Я вернулся к нашей встрече у священного пруда. Пришлось приглядеться, чтобы отыскать тонкую, едва заметную на фоне кожи бежевую нить. Я не видел лица, не слышал имени, не чувствовал настроения; дитя ничем из этого не обладало. Оно было лишь искрой, отблеском мимолетного счастья родителей. Я принялся отдавать ему оставшиеся в запасе годы, но так медленно, чтобы насладиться каждым днем его существования. Темноволосый мальчик с глазами отца делает первый шаг. Первое слово — “кайона”, ведь блестящий венец на голове дяди не мог не привлечь внимания любопытного дитя. Первый визит в Аррум, встреча с тремя — до боли в сердце повзрослевшими — тетями и бабушкой, расплакавшейся от счастья, лишь взглянув на его веснушки. Нить становилась длиннее и толще, а события жизни — интереснее и насыщеннее, и я с жадностью впитывал каждый миг, пока не отдал ему всего себя. Пройдут годы, прежде чем Ариадна сможет смотреть на сына, не испытывая тоски, и еще больше лет, прежде чем он сам разглядит в себе мои черты.
Удовлетворенный, я привел разбросанные по траве нити в порядок и предоставил Богине клубок, внешне незначительно отличавшийся от того, что она вручила мне. Матерь окинула его быстрым взглядом и хмыкнула.
— Не оставил себе ничего. Похвально, — протянула она. — Но не вписывается в мою задумку.
— И что же вы задумали?
— Я дам тебе еще сутки, — махнула рукой Матерь.
— И я снова отдам их сыну.
— Не отдашь.
— Почему?
— Потому что я тебе запрещаю, — отрезала она, и небо тут же затянулось плотными серыми тучами. — Этим миром управляю я. Не забыл?
— Я не хотел… Подумал, что мне лучше не возвращаться, — признался я. — Погибнуть в битве лучше, чем смотреть любимым в глаза, зная, что уйду и оставлю их.
— Я хотела наказать тебя за неповиновение, а не утешить твою душу. Именно поэтому — сутки, — сухо повторила она.
Когда я добрался до опушки, некогда устланной плотным ковром из ромашек, небо на востоке уже начало светлеть. В воздухе кружился первый снег. Грудь жгло, словно медальон был раскаленным клеймом, прижатым к моей коже. Дыхание сбивалось из-за неровного сердцебиения, и шел я тяжело, с трудом переставляя ноги.
Опорой для изможденного тела стал молодой дуб, соседствующий с унылым, полысевшим кустом. Я хотел отдышаться и возобновить путь, но силы стремительно улетучивались, и все, на что я оказался способен — сползти на землю, прислонившись к сырой коре.
Пальцы потянулись к браслету на запястье и с легкостью распустили завязанный принцессой бант. Сначала я обвязал нитью мизинец, затянув узел зубами, а затем повторил то же действие с нижней веткой куста. Когда моя душа будет во владениях Отца, я буду точно знать, куда отправиться следом. В какой бы тьме, в чьем бы теле, в чьих бы землях я ни оказался, я смогу найти путь назад.
Куст встрепенулся, стряхивая с себя только закрепившийся на нем снег. Сквозь переплетения ветвей на меня с неподдельным интересом смотрели маленькие глазки, пытавшиеся распознать во мне друга или врага. Заметив, что я не двигаюсь, лиса шагнула ближе и опустила голову, как бы спрашивая разрешения. Я улыбнулся в ответ. Животное обнюхало меня, но, не найдя в карманах ничего съестного, игриво упорхнуло вглубь леса.
Голубое небо коснулось верхушек деревьев, освобождая дорогу нехотя выбирающемуся из-за горизонта солнцу. Я уже видел, как этим утром Кидо выходит из таверны и удивляется, что город залит светом, как гвардейцы тащат его к замку, скрывая от любопытных глаз, а после пробуждения Индис отпаивает его каким-то дурно пахнущим, но действенным средством от похмелья. Видел, как яркое солнце будит Ариадну, потому что, укладывая ее в постель, я забыл закрыть шторы. Она прочитает мое письмо как раз, когда восточная башня полностью погрузится в объятия бодрящих лучей.
Я верил в светлое будущее Греи, верил, что она расцветёт, как розовый бутон, и под началом лучших правителей впишет себя в историю. Иначе и быть не могло.
Но в будущее берут не всех.
Медальон вытянул из меня все силы. Холодный воздух обжигал легкие. Сердце стучало в ушах, но стучало так редко, что каждый из ударов я считал последним. Перед глазами плыло, и деревья будто сходили с мест, чтобы устроить мне прощальный танец.
Мне оставалось лишь надеяться, что я возрожусь ромашкой, что среди прочих венков однажды засохнет на ее стене.
В ту ночь я так и не смог дотянуться до рассвета.
Пусть свидетелями мне станут звёзды:
Я никогда прежде так не любил лисиц.
Не тонул в океане сладких грёз,
Не заглядывался чертами чудных лиц,
Не сходил с ума, что не могу коснуться,
Когда довольно лишь руку протянуть,
И по утрам не мечтал скорей проснуться,
Чтоб посвятить им существование и суть.
Я никогда прежде так не любил лисиц:
Не переживал, как их пугают грозы,
Не следил за взмахами черных ресниц…
И пусть свидетелями мне станут звёзды:
Лунными нитями вышью её лик и имя
На бескрайнем небесном полотне,
И через пространства, сны и время
Буду всегда приходить к луне.
Ари,
