— Сказка? — Ведагор подаёт очередную свечу.
— Сказка… раньше, давно, я боялась спать здесь. И не могла не спать. Странное такое вот ощущение… я знала, что это лучшее место из всех для меня. Здесь меня никто не обидит, никто… никогда… А спать боялась.
— Но не ушли?
— Не смогла. Это… это как бросить дорогого человека только потому, что он болен… ну или похожее что-то. Поэтому я зажигала свечи. Никто не знал.
— Как?
— А вот так. Они боялись дома. Прислуга. И гувернантки… и та, первая, тоже боялась. Она уходила на ночь. Ждала, пока я усну и уходила. Потом я нашла снотворное. Его подливали, чтоб засыпала поскорее. Правда, когда мы познакомились, — Офелия растопырила ладонь, и тьма соскользнула с неё. — Там ещё свечи. Достанете?
Ведагор вытащил из-под стола картонную коробку, полную свечей.
— Мы не торопимся? — уточнил он.
— Мы? Нисколько.
— А там… не знаю, тьма пробудится не собирается?
— Она уже пробудилась. И она давно ждала случая. Она вообще воспринимает время несколько иначе, как я поняла… знаете, я ведь хотела учиться. Уехать. Поступить в университет. У меня есть способности.
— Верю.
— Серьёзно, есть. Я сама… мы сами выучились. С нею. Отец считал, что образование не нужно. Что с меня достаточно красивого личика и приданого. И вовсе я — временное решение. Нет, он любил меня. Любил.
Офелия качнулась и резко так, будто движением закрепляя слова.
— Конечно. Все отцы любят дочерей.
— Тебе откуда знать… хотя… не важно. Это так… главное, что он не позволил уехать. Хотя, наверное, я и не смогла бы. Как было бы её оставить? Но ведь не в этом дело. Всё равно же запретил. Я должна была родить внуков. Продолжить род, если у него не получится с сыном… знаешь, я даже не хотела никого убивать. Точнее хотела… сложно всё. Я пряталась, пряталась и плакала. А она сказала, что слёзы — это как кровь. Что в них тоже душа. И боль. И она знала эту боль. Лучше знала, чем кто бы то ни было.
— Тьма?
— У неё было имя. Раньше. Красивое. Ал-Алтун. Её отец происходил из знатного рода, как и её мать. Она принесла с собой три шубы и шёлковый шатёр, а отец подарил жене табун белоснежных кобылиц, лёгких и быстрых, что стрела. Они жили и радовались. И длилось это пять зим и ещё пять. А потом, когда отец отбыл по делам рода, в стойбище явился тот, кому была обещана мать Ал-Алтун. Он привёл многих иных людей, ведь у каждого есть враги. И ему удалось собрать всех.
Офелия перебирала свечи и говорила, и казалось, что она столь увлечена беседой, что ничего-то не видит, не замечает. Но Ведагор точно знал, что тьма следит за ним.
За ними.
И сам всматривался в неё, пытаясь найти… понять? Можно ли вообще понять тьму.
— Он пролил много крови. И запылали шёлковые шатры. А люди бежали и те, кто не сумел, были обращены в рабство. Ал-Алтун видела, как умирает её мать, долго, мучительно, будто и вправду отвечая за какую-то обиду, хотя та и не ею была нанесена. А потом саму Ал-Алтун увезли. Её спрятали в степи, в одном из многих стойбищ, сделавши почти рабыней. Но она знала, что отец найдёт её однажды. Придёт за ней.
— Он пришёл.
Эта пауза требовала, чтобы её заполнили.
— Да. Пришёл. Он вернулся на пепелище, чтобы испытать гнев и боль утраты, каких не испытывал прежде. И тогда-то, пролив над мёртвыми кровь, он обещал возмездие. А мертвецы отозвались.
Некромант.
Некромант в страшную сказку вписывается более, чем кто бы то ни было.
— Мертвецы поведали ему всё. И назвали имя того, кто виновен в разорении. Тогда он… тогда его ещё не прозывали Чёрным ханом, пошёл войной на род Аха, — Офелия выставила ещё пару свечей взамен догорающих. — Он и десяток воинов, уходивших с ним, добрались до ближайшего стойбища. И сразились с воинами Аха. И победили. Многих убили тогда, а ещё он понял, что должен делать дальше. Он взял пролитую кровь и силу из неё, и повелел мертвецам. И снова те восстали, приветствуя повелителя… так он и шёл. От стойбища к стойбищу, по следу труса, который не желал сражаться.
И в чём-то Ведагор его понимал. С некромантами вообще мало кто хочет связываться.
— И настиг бы его рано или поздно. Тогда проклятый Аха воззвал к своему дару. И призвал силы Тенгри, чтобы покарал тот нечестивца. А в дар великому небу предложил то, что было дороже всего — дочь своего врага.
В этих старых сказках, которые звучали слишком правдиво, чтобы со спокойным сердцем считать их вымыслом, всегда было жаль детей.
— Он привёз её в дальний улус, где жила кривоглазая старуха, про которую говорили, что глазом своим она прозревает сущее. И что в шатре её есть камень, осколок истинного небесного. Старуха вышла навстречу и велела отпустить дитя. Она сказала, что иначе многие беды придут в мир. Но он не послушал. Он знал, что по следу его идут мертвецы и тот, кто повелевает ими. И сердце его трепетало от ужаса. Он ударил старуху в лицо копьем. И плетью разогнал женщин, что оберегали её.
Офелия подняла на Ведагора чёрные-чёрные глаза и сказала:
— Умирать больно. И ещё очень страшно.
— Мне… жаль.
