Предъявив последний раз подорожную конному патрулю у северных ворот Пригорья, они неспешно втянулись в поселок. И, конечно же, их руки сами собой направили коней к гостеприимным дверям “Гарцующего Пони”.
Ничего не изменилось в знакомой зале, и даже народ, как сперва показалось Фолко, был тот же, что и в тот злополучный вечер, – не хватало лишь людей в зеленом. Немало было выпито пива и спето песен; гномы то и дело затягивали свое знаменитое “За синие горы, за белый туман”, люди, в свою очередь, начинали “Сидел король в тот вечер одиноко”, и лишь когда сгустился вечер, хоббиту удалось незаметно ускользнуть и отправиться туда, где, как он безошибочно определил, его ждали. Он пошел в лавку Пелагаста.
Окна лавки были темны, но, когда Фолко негромко постучал в дверь, она неожиданно легко распахнулась. Он ступил в черный проем.
– Дверь за собой запри, – раздался спокойный знакомый голос, и Фолко увидел впереди себя слабый, дрожащий огонек свечи и в его скупом свете – склоненного над книгой человека. – Обойди там, справа…
Хоббит осторожно приблизился. Полагает поднял на него свой единственный глаз, и Фолко невольно вздрогнул. Глаз казался бездонным черным колодцем, на дне которого, подобно тусклому огоньку, билась непонятная прочим мысль. Упавшие на древние страницы руки Пелагаста казались сухими ветвями дрока, плечи и грудь утопали во тьме, слабые отблески света падали на рассеченные морщинами щеки.
– Садись сюда, на лавочку, – продолжал Пелагаст. – Я давно жду тебя. Рассказывай все по порядку. Не бойся сбиться: что нужно, я переспрошу.
– Но… кто ты? – выдавил из себя хоббит, только теперь сообразив задать сидевшему против него этот самый простой и естественный вопрос. – О тебе мне говорил сам… – Он осекся, вовремя вспомнив, что все привидевшееся ему может быть и простым сном.
– Сам Гэндальф, вернее, Олорин? – чуть усмехнулся Полагает. – Я догадывался, что рано или поздно он отыщет тебя. Он всегда был неравнодушен к вам, хоббитам. Ты, значит, видел его! Он, конечно, ничего не сказал тебе, толкуя про Весы?
– Так и есть… Но откуда… – начал было изумившийся Фолко и вновь остановился, почувствовав неуместность своего вопроса.
– Проклятые Весы, – вздохнул Пелагаст. – Но ничего не поделаешь. Что же до меня… неужели ты еще не догадался? А еще Книгу читал. Ну, впрочем, это не так важно. Ты же сам пришел ко мне, значит, знал, хоть и не умом. Обо мне мы еще поговорим, а пока – я жду твоего рассказа.
И Фолко, подчиняясь властно зазвучавшей в этом спокойном голосе силе, начал свое повествование. Оно оказалось длинным – Полагает требовал, чтобы хоббит не опускал ни одной детали. Он долго и дотошно выспрашивал его ,обо всем происшедшем в Могильниках, интересовался Храудуном, причем, слушая Фолко, еще больше нахмурился и что-то прошептал. Хоббиту показалось, будто Полагает сказал нечто вроде “опять он за старое”. Их аннуминасские приключения он выслушал не так внимательно, остановившись лишь на истории с явившимся призраком. Он молча покивал при этом, словно находя подтверждение каким-то своим мыслям, а потом вдруг как-то по-особенному щелкнул пальцами, и в углу вдруг вспыхнули два больших желтых глаза. Не ожидавший этого, Фолко вскрикнул.
– Не бойся, – повернулся к нему Полагает, – это Глин, мой филин.
Крылатая тень бесшумно скользнула прямо на плечо Пелагаста. Фолко увидел круглую голову, большие глаза, сейчас прикрытые от света тяжелыми веками. Полагает что-то тихо сказал огромной птице, и Глин неслышно взлетел, тотчас скрывшись в темноте. Фолко почувствовал на лице упругие толчки воздуха. И тотчас, словно у него в голове вспыхнула молния, он внезапно понял, кто сейчас перед ним. И прежде чем он успел подумать, что же ему делать дальше, его спина уже согнулась, а сам он склонился в низком, почтительном поклоне.
Полагает усмехнулся.
– Понял наконец… Да, я был когда-то Радагастом Карим, одним из Пяти. А теперь я торговец оружием в Пригорье… Я последний из Пяти, оставшийся в Средиземье. Гэндальф ушел, и остальные тоже… Сарумана вроде бы убили… А я остался. Мне нечего делать в Заморье, Фолко, сын Хэмфаста. Я не был ничьим врагом, мне служили растения, звери и птицы. Один-единственный раз я оказался втянут в людские дела – когда я, на беду, передал Олорину приглашение Сарумана, еще не зная, что тот уже сплел черные сети коварства и предательства. После этого я сказал себе: “Радагаст, не твое дело вмешиваться в Великие Войны, занимайся своими делами!” Да не вышло… Старина Гэндальф разыскал меня после победы, звал с собой. Но я отказался: в Заморье у меня дел не было, и в отдыхе я не нуждался.
“Так ты решительно против? – спросил меня Гэндальф, и я видел, как его лицо потемнело. – Ты понимаешь, что тебя ждет?”
“Что может меня ждать? – беспечно ответил я. – У тебя свои дела. Белый, у меня, Карего, свои. Враг пал, и это прекрасно. Твои труды, быть может, и закончены, мои же будут продолжаться вечно, пока стоит этот мир. Нет, это решено – я остаюсь”.
