Княгиня поцеловала белую руку сына, сглотнула выступившие слёзы, поднялась и, прямая, как бронзовая стела, ринулась в конюшню. Вигель, едва успевший поприветствовать Георгия Павловича, и мрачный, как грозовая туча, Немировский последовали за ней.
– Лошадь Роди вчера захворала, – сказала княгиня. – Поэтому он взял Володину… Они часто менялись…
– Любопытно… – протянул Немировский. – Интересно, кому была уготована смерть на этот раз? Княгиня, кроме домашних, кто-нибудь знал о том, что Владимир уехал?
– Никто, – покачала головой Олицкая. – Я строго-настрого запретила говорить об этом.
– Если убийца не знал об отъезде князя Владимира, то можно предположить, что покушение было именно на него, и ваш сын пострадал случайно.
Лицо Елизаветы Борисовны вытянулось ещё сильнее, и она, с трудом сдерживаясь, ответила Николаю Степановичу:
– Вот что, господин Немировский, мне нет дела до того, кого хотел убить этот помешанный! Слышите вы?! Мне плевать на это! Мой сын едва не погиб! Он тяжело изувечен! А вы до сих пор ничего не сделали, чтобы избавить меня от этого кошмара! Вы! Лучший сыщик Москвы! Что проку в вашем опыте и чутье, если вы ничего не можете поправить! Если мой сын умрёт, то его смерть будет на вашей совести также!
– Мне кажется, я предупреждал, чтобы ваш сын постарался никуда не выходить в одиночестве, – заметил Николай Степанович.
Княгиня взмахнула хлыстом, воздух, разрезанный им, скрипнул. Елизавета Борисовна закрыла лицо руками, и из груди её вырвался стон.
Старик-конюх всё также стоял на коленях и плакал, размазывая слёзы по лицу. Олицкая наклонилась к нему и, гладя по седой голове, сказала сквозь слёзы:
– Вставай, Анфимыч. Я ни в чём тебя не виню. Прости меня…
Старик поцеловал край её платья, поднялся и, не переставая плакать, побрёл прочь. Елизавета Борисовна утёрла платком слёзы и обернулась к Вигелю. Ей вновь удалось взять себя в руки, лицо сделалось каменным, а голос прозвучал твёрдо и величественно:
– Пётр Андреевич, прошу меня извинить. В этой кутерьме я совсем забыла поблагодарить вас. Кроме сына, у меня никого нет на этом свете. Вы спасли ему жизнь, и теперь я ваша должница навеки. Спасибо!
Вигель не нашёл слов, чтобы ответить, и лишь низко поклонился княгине. Она кивнула ему и направилась к дому.
– Королева… – прошептал Пётр Андреевич, глядя ей вслед.
– Ты прав. Здесь её так и зовут: наша императрица, – кивнул Немировский. – Рад тебя видеть, друг сердечный. Вовремя ты приехал. Прими и мою благодарность тоже. Если бы этот мальчик погиб, я бы не простил себе этого по гроб жизни. Хотя это верх безрассудства с его стороны – вот так одному уезжать! Я ведь предупреждал!..
– Даст Бог, он поправится. Доктор Жигамонт – большой кудесник. Я верю, он поставит князя на ноги.
– Надеюсь, – хмуро отозвался Немировский. – Что в Москве? Как Анна Степановна? Здорова?
– Всё благополучно. Николай Степанович, я привёз сведения, которые проливают свет на наше дело. Их добыл Василь Васильич, не подозревая, как нужны они нам. Мы, кажется, нашли убийцу.
– Вот как? – Немировский вскинул брови. – Вот так молодцы! Вот так хитрецы! Обскакали, значит, старика? – он улыбнулся. – Ну, рассказывай всё подробно, не томи!
Едва доктор Жигамонт показался в дверях комнаты Роди, Маша бросилась к нему и, схватив за руку, спросила:
– Что, доктор? Что? Как он? Умоляю вас, не молчите!
– Раны серьёзные, но я надеюсь на лучшее, – ответил Жигамонт.
– О, Георгий Павлыч, как это страшно! – Маша заплакала.
– Ну-ну, успокойтесь, пожалуйста, – ласково произнёс доктор, осторожно беря девушку под руку и отводя её от двери. – Тише, умоляю вас. Маша, вы не должны отчаиваться и опускать руки! Послушайтесь меня! Он будет жить, я говорю вам это наверное. И вы гораздо более поможете ему, если будете рядом с ним бодрая и улыбающаяся, нежели если будете рыдать о нём по углам, изводя своё любящее сердце и сердце вашего дедушки.
Маша подняла на Георгия Павловича блестящие от слёз глаза, вгляделась в его спокойное, худощавое лицо, обрамлённое редкими баками. Доктор смотрел на неё мягко, голос его был негромким и вкрадчивым.
– Значит, вы догадались?
– Я не слепой, моя юная леди, – краешками губ улыбнулся Жигамонт. – Я понял это, ещё когда мы вместе были у Алексея Львовича.
– Вы провидец…
– Нет, я врач. Но хороший врач. А хороший врач обязан быть психологом.
– Вы, в самом деле, хороший врач? Самый лучший в Москве? Правда же? – спросила Маша с таким чувством, с каким, должно быть, утопающий тянется ухватиться за хрупкую соломинку.
– Я не стану утверждать, что я лучший врач в Москве. Но своё дело я знаю, и клянусь вам, что Родион Александрович поднимется со своего одра, и вы ещё станцуете с ним вальс, который мы с вами разучивали, если он, конечно, не уйдёт в монастырь.
– О, доктор! Спасибо вам! – воскликнула Маша, обнимая Жигамонта.
– За что? – улыбнулся Георгий Павлович, аккуратно освобождаясь из объятий девушки. – Вам не за что благодарить меня.
– Нет, есть за что. Вы один из самых благороднейших и добрейших людей, которых мне приходилось видеть! Почти такой же, как мой обожаемый дедушка!
