Еще до того, как Клиа Раймонд исполнилось семнадцать лет, она успела познать и славу, и внимание публики. Являясь дочерью известного хирурга и выдающегося политического деятеля, девушка оказалась достаточно талантливой фотожурналисткой и успела побывать в самых экзотических местах мира. Но однажды случилось несчастье: ее отец пропал без вести во время очередной гуманитарной миссии. Тогда-то Клиа и обнаружила на сделанных ею снимках размытый, нечеткий образ юноши, поразившего ее своей красотой.Встретив этого загадочного человека в жизни, Клиа попала в сети непреодолимого влечения. По мере того, как их связь крепла и углублялась, ей открывались все новые обстоятельства трагического исчезновения ее отца и причины ее привязанности к странному незнакомцу, уходящие в глубину столетий. Зажатые в жестоких тисках любовного треугольника и смертельно опасных тайн, сокрытых в их прошлом, вместе они вынуждены вступить в состязание с неумолимым временем. Они готовы на все, чтобы приоткрыть завесу тайны над запутанным прошлым, и избежав гибели вернуть надежду на будущее.
Я не могла дышать.
Затерянная в равнодушной толпе, я отчаянно боролась за глоток воздуха, но все усилия были тщетными. Колышущееся море раскаленных тел обволакивало меня волнами вязких испарений, замешанных на запахе пота. Напрасно я пыталась вырваться: яркие вспышки света били по глазам и лишали меня чувства направления.
Силы покинули меня. Я понимала, что вот-вот отключусь.
Я заставила себя вдохнуть как можно глубже и занялась самовнушением. Все в порядке. Мне здесь ничего не угрожает и не может угрожать. Я стою на танцполе в самом престижном парижском ночном клубе. Ради единственного шанса попасть туда, где я сейчас нахожусь, люди готовы целую ночь мерзнуть в очереди.
Это не помогло. Тяжелое техно беспощадно лупило прямо по мозгам: пять нот повторялись снова и снова, пока мне не захотелось зажмуриться и закричать. Толпа становилась все плотнее, так что под конец я даже не могла поднять руку или хотя бы повернуть голову. Внезапно возникло жуткое ощущение, как будто эта пытка продолжается уже целую вечность, и я замкнута в этом тесном пространстве, как в гробу.
Точно таком же, как гроб моего отца. Но разве у него был гроб? Разве он вообще был похоронен? Разве кто-то знает наверняка, что он вообще погиб? Что с ним случилось на самом деле? Он заблудился в джунглях? Его растерзали дикие звери? Его захватили в плен и пытали? Молил ли он нас о спасении до самой последней минуты, пока не стало поздно?
Ну вот. Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь… Я зажмурилась и начала делать руками плавательные движения, пробиваясь к свежему воздуху между извивающимися потными телами. И почти заплакала от облегчения, когда моего лица коснулись холодные пальцы зимнего воздуха из распахнутых балконных дверей. Мне каким-то чудом удалось прорваться на балкон. Я рухнула в кресло, откинулась на спинку и дышала, дышала без конца, не в состоянии насытиться свежим воздухом.
Я пришла в себя, все было в порядке. Снова набрав полные легкие воздуха — на сей раз без спешки и со вкусом — я позволила себе полюбоваться ночной панорамой Парижа, увенчанной Эйфелевой башней в золотистом сиянии прожекторов. Это было очень красиво. Машинально рука потянулась к кофру с фотокамерой, который должен был болтаться у бедра, но, конечно, я не взяла его с собой в ночной клуб. Я обреченно вздохнула и привычным жестом дотронулась до серебряного амулета в форме цветка ириса, всегда висевшего на цепочке на шее. Пальцы пробежались по знакомым выпуклостям трех полураскрытых лепестков в обрамлении трех чашелистиков. «Три лепестка обозначают верность, отвагу и мудрость, — сказал мой отец, когда застегивал ожерелье на моей шее в мой пятый день рождения. — Ты уже вооружена всеми этими достоинствами, моя малышка, — добавил он и опустился на колени, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. — Но если тебе придется туго и ты забудешь об этом, твой амулет напомнит тебе о них».
— Клиа! Тебе плохо?
Я улыбнулась и посмотрела на свою старинную и самую близкую подругу, простучавшую по мрамору балкона своими легкими сандалиями. Эти сандалии из ремешков — а еще золотистое длинное платье, ноги, растущие от плеч и буйная грива рыжих волос — придавали Райне облик героини древнегреческого мифа.
— Pas de problem.[1] — заверил Пьер вместо своего приятеля, плюхаясь в кресло рядом с моим диваном, — Это только приятно — заботиться о таких deux belles filles[2], как вы! — он поставил на низкий столик еще два бокала и воскликнул, не спуская с Райны сияющего взгляда — Viens, ma sherie! Viens![3]
Игриво зарычав, он обхватил Райну за талию и усадил к себе на колени. Он что, действительно влюбился? Во всяком случае Райна в этом не сомневалась. Она весело взвизгнула, но все же пересела на подлокотник кресла.
— Ты очень противный мальчишка! — пожурила она ухажера.
— Mais non![4] — возразил он и протянул ей бокал как знак примирения. — Pour toi![5]
— Мерси, — отвечала Райна, не спуская глаз с Пьера и выгнув спину ровно настолько, чтобы платье как можно выгоднее облегало ее грудь. Она отпила глоток и поставила бокал на столик. — Et pour toi![6] — многозначительно промурлыкала чертовка и завершила тост долгим страстным поцелуем.
Обворожительно. Спасибо родителям, я повидала вживую немало величайших актеров нашего времени. И могу дать совершенно профессиональную оценку: в искусстве соблазнения Райна не уступала никому из этих корифеев сцены. Единственное, что меня не устраивало на этот раз — ее выбор партнера. Пьер был столь безупречно красив, что не сделать его мужской моделью было бы преступлением против человечества. И все же он был таким худым и угловатым, что, мне кажется, сидеть у него на коленях и целовать его — это то же самое, что обниматься с дикобразом. Хотя Райне это явно не приходило в голову. Она немного отодвинулась, чтобы перевести дыхание, обнадежила своего визави многозначительной улыбкой, наклонилась ко мне и произнесла театральным шепотом:
