Коффин дрожал как осенний лист.
— Вчера, сразу после ужина. Я думал, задохнусь. Встал и всю ночь бродил по улицам. Господи, какая вонь!
— А у тебя, Джейк?
— Сегодня утром. Я от этого проснулся.
— И у меня сегодня утром, — сказал Филипп.
— Но я не понимаю! — завопил Коффин. — Кроме нас, видно, никто ничего не замечает!
— Пока не замечает, — сказал Филипп. — Не забывайте, мы первыми сделали себе прививку.
У Коффина на лбу выступили капли пота. В глазах его ширился ужас.
— А как остальные?
— Я думаю, нам надо придумать что-нибудь сногсшибательное, да поживее, — сказал Филипп.
— Да что же это за напасть! — закричал Коффин. — Всюду вонь невыносимая! Вот ты, Филипп: ты утром курил сигарету, я ее и сейчас чувствую, даже глаза слезятся. Если бы я не знал вас обоих, голову бы дал на отсечение, что вы неделю не мылись… Все запахи, сколько их есть на свете, вдруг точно взбесились…
— Ты хочешь сказать, усилились, — поправил Джейк. — Духи все равно пахнут приятно, только чересчур резко. То же самое с корицей, я нарочно ее нюхал. После этого у меня полчаса текли слезы, но пахло-то все-таки корицей. Сами запахи не изменились.
— А что же тогда изменилось?
— Очевидно, наши носы. — Джейк в волнении зашагал по комнате. — Вот возьмите собак. У них насморка не бывает, а ведь они, в сущности, живут только обонянием. Да и другие животные, вся их жизнь зависит от чутья и ни одно никогда не страдает хотя бы подобием насморка. Этот вирус поражает только приматов и более всего проявляет себя именно в человеческом организме.
— Но откуда эта гнусная вонь? У меня давным-давно не было насморка…
— В том-то и соль! — продолжал Джейк. — Почему у нас вообще есть обоняние? Потому, что в слизистой оболочке носа и горла имеются тончайшие нервные окончания. Но там же всегда живет и вирус. Испокон веку он гнездится в тех же клетках, паразитирует на тех же чувствительных тканях и притупляет наши обонятельные нервные окончания, так что они никуда не годятся. Неудивительно, что прежде мы почти не чувствовали никаких запахов! Эти несчастные окончания просто не способны были что-либо чувствовать!
— А потом мы взяли и уничтожили этот вирус, — сказал Филипп.
— Нет, не уничтожили. Мы только отняли у него хитроумнейшую механику, при помощи которой он защищался от сопротивляемости человеческого организма. Целых два месяца после укола наш организм вел борьбу с вирусом не на жизнь, а на смерть и сокрушил захватчика, который сидел в нас с самого зарождения приматов. И вот, впервые за всю историю человечества, эти изуродованные нервные окончания начинают функционировать нормально.
— Господи! — простонал Коффин. — Неужели это только начало?
— Это еще только цветочки, — пообещал Джейк. — Ягодки впереди.
— Что скажут об этом антропологи? — задумчиво молвил Филипп.
— То есть?
— Возможно, когда-то в доисторические времена произошла единичная мутация. Крохотное изменение — и одна линия приматов стала уязвимой для этого, вируса! И быть может, поэтому человеческий мозг стал так развиваться и совершенствоваться, и самое существование человека, когда он утратил остроту обоняния, стало до такой степени зависеть от его разума, а не от мускульной силы, что он возвысился над прочими приматами.
— Ну, теперь он получил ее обратно и не возрадуется! — простонал Коффин.
— И я полагаю, — сказал Джейк, — он первым делом кинется искать виноватого.
Оба, Филипп и Джейк, посмотрели на Коффина.
— Ну-ну, ребята, бросьте дурака валять, — сказал Коффин, и его опять затрясло. — Мы все трое заварили эту кашу. Филипп, ведь ты сам говорил, что идея-то была твоя! Не бросишь же ты меня теперь.
Зазвонил телефон.
— Доктор Коффин, — залепетала перепуганная секретарша, — звонил какой-то студент, он… он сказал, что едет к вам…
— Я занят, — завопил Коффин. — Никаких посетителей! Никаких телефонов!
— Но он уже едет! Он говорил… что разорвет вас на куски своими руками…
Коффин швырнул трубку. Лицо у него стало серое.
— Они меня растерзают! Филипп, Джейк, да помогите же!
Филипп вздохнул и отпер дверь.
— Пошлите кого-нибудь в морозильник, пусть принесут всю охлажденную культуру, какая есть. И добудьте пяток привитых обезьян и несколько десятков собак.
— Но что ты собираешься делать?
— Понятия не имею, — отвечал Филипп. Но придется нам снова научиться насморку, даже ценою жизни.
Они орошали себе слизистые носа и горла таким количеством активнейшего вируса, что всякий нормальный человек уже до самой смерти не отделался бы от насморка. Они смешали культуру шести различных видов вируса, полоскали этой вонючей смесью горло и поливали ею себя и каждую привитую обезьяну.
Без толку.
Они вводили сыворотку себе внутримышечно и внутривенно, в руку, в ягодицу, под лопатку. Они ее пили. Они в ней купались.
А насморк им не давался.
— Наверно, мы подходим к делу не с того конца, — сказал однажды Джейк. — У нас сейчас максимальная сопротивляемость. Необходимо ее сломить.
