Он ушел в поисках места, где мог бы поселиться, и в конце концов круг замкнулся: он вернулся в мир, с которым познакомился первым: на Марс, где он провел юность, где зародились все его мечты. На Марс, ибо дом всегда там, где ты был молод и счастлив. Вернулся домой – туда, где теплые дни и мягкие ночи. Вернулся домой – туда, где человек прошел, но чудесным образом не оставил за собой стальных и бетонных следов. Вернулся домой – в дом, который не изменился со времен его молодости. Вернулся вовремя: до него добралась слепота, а там и медлительность предупредила его о скором приходе Серого Человека. Слепота стала следствием излишеств по части выпивки и опохмела, а еще от избытка жесткой радиации, от слишком многих лет, проведенных в безбрежной пустоте. И эта слепота лишила его возможности зарабатывать на жизнь.
Поэтому он, одинокий, вернулся домой – как находят свое дерево птицы, как находят последний лоскут коры изголодавшие по зиме олени, как находят дорогу к морю реки. Он вернулся туда ждать прихода Серого Человека, и там его нашел джилкит Претри.
Они сидели рядышком на крыльце. Они мало разговаривали, но и молчание способно иногда сказать больше слов.
– Претри?
– Да, старик.
– Я никогда не спрашивал, зачем это тебе. Ну, вот это все…
До Педерсона донесся стук клешни Претри, похлопывавшей по пластиковой столешнице. Потом марсианин сунул ему в руку стакан разбавленного водой спиртного.
– Я понимаю, о чем ты, старик. Я с тобой уже два урожая. Я здесь. Разве тебе не довольно этого?
Два урожая. Это примерно равнялось четырем земным годам. Джилкит пришел как-то на рассвете и остался прислуживать слепому старику. Педерсон не возражал. Тем утром он сражался с кофейником (он до сих пор любил старомодный вареный кофе и терпеть не мог новомодных кофейных брикетов) и регуляторами плиты у себя в хижине… а на следующий день у него уже был неприхотливый, преданный слуга, ухаживавший за ним с терпением и предельным вниманием к любым его запросам. Их отношения устраивали обоих: он не просил от Претри слишком многого, а марсианин не требовал ничего взамен.
Да и не в том Педерсон был положении, чтобы удивляться или спорить.
В сезон уборки урожая он слышал, как работают в поле братья Претри, но сам старый джилкит редко отходил от хижины надолго.
– С тобой все было легче. Я… спасибо тебе, Претри, – старик ощущал необходимость высказать все это прямо, без обидняков.
Тот понимающе хмыкнул.
– И тебе спасибо за то, что позволил мне остаться с тобой, старик Педерсон, – мягко произнес джилкит.
Что-то холодное коснулось щеки Педерсона. Сначала он подумал, что это дождь, но новых капель не последовало.
– Что это было? – спросил он.
Джилкит поерзал на месте – Педерсону показалось, что от неловкости.
– Обычай моего племени, – ответил тот.
– Что? – не успокаивался Педерсон.
– Слеза, старик. Слеза из моего глаза на твое тело.
– Эй, послушай… – начал было он – и сразу же понял, что начал не с того. Он осекся от нахлынувших на него эмоций, которые полагал давно уже умершими. – Тебе не нужно… э… огорчаться, Претри. Я прожил хорошую жизнь. Серый Человек меня не страшит, – голос его звучал бодро, но все-таки старчески потрескивал.
– У моего племени нет огорчений, Педерсон. Мы знаем только благодарность, и дружбу, и красоту. Ты говорил, это недостаток, и серьезный, но мы не скорбим по ушедшим во мрак. Моя слеза – это благодарность за твою доброту.
– Доброту?
– За то, что позволил мне остаться с тобой.
Старик промолчал. Этого он не понимал. Но марсианин сам нашел его, и присутствие Претри сильно облегчило его жизнь в эти последние годы. Он был признателен и достаточно умен, чтобы промолчать.
Они посидели так, молча. Педерсон возвращался памятью к зернам событий, разбросанных в мякине прожитой им жизни.
Он вспомнил дни одиночества в огромных кораблях, и то, как поначалу смеялся над верой отца, и отцовские слова об одиночестве: «Никто не идет по дороге без спутника, Уилл», – говорил отец. Он смеялся, заявлял, что рожден одиночкой, но теперь, согретый теплом присутствия марсианина, он знал правду.
Его отец был прав.
Иметь друга хорошо. Особенно в ожидании прихода Серого Человека. Странное дело, он думал об этом со спокойной уверенностью… но, наверное, так бывает со многими. Он знал и спокойно ждал.
Немного позже с холмов сошла прохлада, и Претри принес вязаную накидку. Он укутал в нее худые плечи старика и снова сел на крыльцо, вытянув свои ноги с тремя суставами.
– Я не понимаю, Претри, – размышлял вслух Педерсон.
Ответа не последовало. Да и вопроса-то не было.
– Просто не могу понять. К чему все это? Время, проведенное в космосе. Люди, которых я знал. Те, кто умер одинокими, и те, кто умер, не познав одиночества.
– Эта боль, старик, знакома всем, – философски заметил Претри и глубоко вздохнул.
– Никогда не думал, что мне понадобится кто-то рядом. Оказалось, Претри, что я ошибался.
