Ирина Одоевцева известна прежде всего как поэтесса и автор мемуаров «На берегах Невы» и «На берегах Сены». В 1922 году она покинула Россию и вернулась только в 1987 году. Ей, последней представительнице далекого Cеребряного века, довелось увидеть свои книги изданными в СССР. Возвращение оказалось триумфальным – словно в награду за все невзгоды эмигрантской жизни. В эмиграции Ирина Одоевцева продолжала писать стихи, но также обратилась к художественной прозе и получила известность как автор романов и рассказов. Проза Одоевцевой, ставшая значительным явлением за пределами России, долгое время оставалась незнакомой русским читателям. Каждый роман или рассказ интересен по-своему, и в каждом из них ощущается принадлежность писательницы к новой культурной реальности – русскому Парижу, тоскующему по безвозвратно ушедшим временам и с надеждой устремленному в будущее.
Издательство АЗБУКА®
Было так жарко, что окна на ночь остались открытыми. По саду носился июльский ветер, поднимал сухой песок, шумел в листьях деревьев, хлопал ставнями. Люке сквозь сон казалось, что это дождь стучит по крыше. Она на минуту открывала глаза. Занавески бились по ветру, как два черных крыла. Люка вздыхала и проваливалась в сон. Влажные волосы прилипли ко лбу. Ей было жарко, томно и душно. Она широко раскидывала руки и снова открывала глаза. Маленькая круглая розовая луна катилась сквозь тучи, как детский мячик. Темные крылья бились у окна. И где-то совсем близко, у самого сада, у самой постели, у самого сердца, торжественно и тревожно шумело море.
Море? Откуда? Ведь здесь никакого моря нет. Но волны шумели все нежней, все тревожней…
Как грустно. Как хорошо. Подушка мокра от слез. Никогда еще не было такой странной, такой печальной ночи. Люка протягивает руку, пьет воду. И снова луна, и шумные крылья, и море, и запутанные, душные сны…
…Серый, бледный рассвет. Из открытого окна тянет холодом. Небо почти белое. С листьев бесшумно падает роса. Кусты роз слабо белеют. От земли поднимается туман. В небе летят туманные облака.
Люка ежится, хочет натянуть выше простыню, но трудно шевельнуться. Она лежит тихо, не двигаясь. Как странно, как таинственно все вокруг. И сад, и комната. Голубое платье беспомощно свисает со стула. Чулки, как змеи, свернулись на коврике. У соседней стены на кровати спит Вера. Рот полуоткрыт, дыханья не слышно. Она кажется мертвой. Из-под красного одеяла высунулась маленькая нога, и нога тоже кажется мертвой.
Люка лежит не шевелясь. Никогда ей еще не было так грустно. В груди легкая, холодная дрожь и такая пустота, такая слабость…
Листья блестят от росы. Розы тихо колышутся. Калитка скрипит. За белым туманом не видно, кто вошел в сад, только песок шуршит под ногами. Люка вытягивает шею. Вот он уже под елями. Арсений?.. Да, это он. На нем серый костюм. Лицо его печально. Черные глаза смотрят рассеянно. Черные волосы гладко причесаны.
И за плечами огромные черные крылья… Он медленно идет по саду и, не останавливаясь, не оборачиваясь, поднимается на террасу, входит в дом…
«Арсений Николаевич», – хочет крикнуть Люка, но голоса нет.
Деревья слабо раскачиваются. С листьев бесшумно падает роса. Только сад, только небо, только тишина…
Холодный ветер влетает в комнату, шевелит занавески. Что это было?.. Что?..
Тихо, совсем тихо, и веки уже снова опускаются. Ничего, ничего не было. Только туман… Только сон…
Когда Люка наконец совсем просыпается, за окнами обыкновенное солнечное утро.
Надо вставать. Люка вскакивает, сбрасывает рубашку на коврик.
– Мама, – вдруг вскрикивает она, – мама.
Дверь открывается. Вбегает Екатерина Львовна:
– Люка, что случилось?..
– Мама, – кричит Люка, – я больна, я страшно больна.
– Что, что с тобой?
– Я больна, я умираю, мама.
Люка показывает дрожащей рукой на простыню:
– Видишь, я умираю.
Екатерина Львовна целует ее мокрые щеки.
– Я умираю. Я умираю.
– Да нет же, нет. Просто ты теперь взрослая, моя маленькая Люка.
Вера просыпается, потягивается, садится на постель.
– Чего ты опять шумишь, Люка? Никогда выспаться не дашь.
– Я больна, Вера. Я умираю.
Вера смотрит с недоумением на сестру и на мать, потом громко смеется, качая растрепанной головой:
– Глупая ты, Люка. Ах какая глупая. И когда ты поумнеешь?..
Екатерина Львовна поправляет подушку, гладит Люку по голове:
– Ну, до свиданья, моя большая дочка. Ты полежи тихо до завтрака. Если можешь, поспи. Я скоро вернусь. Принесу тебе конфет.
Вера пожимает плечами:
– Что же, теперь каждый месяц именины справлять будете?
Вера похожа на самоеда в халате с капюшоном.
– Скоро ли ты, мама? У меня в семь ванна. Мы опоздаем…
Дверь за ними закрывается. Люка одна. Она лежит на спине и смотрит в окно. В окне видны два больших белых куста роз, ели и голубое небо. Старый садовник в соломенной шляпе и длинном полосатом переднике подстригает розы большими ножницами. По дороге пробегает рыжая хозяйская собака. Люка поднимает голову, чтобы увидеть пруд, он там сейчас за елями. Но пруда не видно, а встать она боится. Она лежит, прислушиваясь к тому новому, что происходит в ней. В груди какая-то особенная легкость. Встать бы, побежать туда за пруд по широкой дороге. Взобраться на самую высокую гору, ту, с водопадом…
Но встать страшно. Такой она чувствует себя хрупкой. Упадет, разобьется, как чайная чашка. Руки неподвижно вытянуты на красном одеяле, не надо даже пальцами шевелить. Колени плотно сдвинуты. Мама сказала: лежи тихо. И еще мама сказала, что Люка взрослая. Взрослая… Значит, кончено детство. Что ж, и слава богу. Не жалко. Это все выдумки про «золотое детство».
