Нет, она не могла писать матери о том, что тревожило её больше всего, — воспитание, такт, понимание своего долга не давали ей возможности откровенно объяснить матери, отчего так не складывается её интимная жизнь.
Она вся подчинена долгу, она вся в распоряжении своего мужа, хоть и странно ей называть этого мальчика мужем, но он лишь холодно выполняет свои обязанности, оставляя страсти и причуды для других...
Но она узнает об этом гораздо позже, а теперь главная её задача — родить наследника. С немецкой пунктуальностью подсчитывает она дни, когда могла бы забеременеть, но долгожданной новости всё нет и нет.
Все при дворе при очередном её выходе ощупывают глазами её тонкий стан — не появилась ли уже долгожданная выпуклость, не настаёт ли пора этой девочке стать матерью.
Нет, события происходят своим чередом, в мире возникают странные и страшные миражи.
Екатерина едва не упала в обморок, когда отрубили голову королеве Франции Марии-Антуанетте. Это страшное событие изменило её сочувствие не только к якобинцам, но и к философам, когда поняла наконец великая императрица, что идеи могут переходить в дело, и тут уж никакая просвещённая монархия не поможет.
И наступает запрет на всё французское, а эмигранты из революционной Франции получают должности, чины, пособия и пенсии...
Елизавете пока нет дела до всех этих международных событий — ей бы разобраться со своими делами. А дело у неё лишь одно: произвести на свет наследника. Но его всё нет и нет.
И она грустит и плачет, не понимает, почему у неё нет ребёнка, почему её свекровь всё беременеет и беременеет, а она так и ходит с осиной талией, не полнеющей, несмотря ни на что.
И начинает замечать, что всегда любезная и приветливая Екатерина, так полюбившая её, становится к ней несколько холоднее.
Исписав пятое перо с начала своих утренних занятий, Екатерина приготовилась принимать своих министров, секретарей, вельмож.
В утреннем платье, без обычной причёски, скрыв свои всё ещё роскошные волосы под плоёным белоснежным чепцом, она ждала своих прислужниц, статс-дам, не вызывая их, а терпеливо ожидая их появления.
Вместо горничных скользнул в дверь её кабинета уже надушенный и расфранчённый Платон Зубов. Он подлетел к её руке, привычно подержал у губ старческую руку государыни и прикоснулся губами к обнажённому локтю.
— Как всегда, прекрасна ты, северная Пальмира, — нараспев заговорил он. — Как я люблю этот незатейливый твой утренний наряд, твои удивительные глаза, твои морщинки возле губ...
Екатерина насмешливо улыбнулась: знала цену его болтовне, а всё равно ей было это приятно — с годами необходимость в лести и комплиментах всё возрастала.
— Садись, генерал, — пригласила она его за свой стол.
