Но все эти люди продолжали стараться, потому что перед глазами у них были примеры настоящего успеха тех, кто весьма эффективно обратил на себя внимание Елизаветы. Кристофер Хаттон появился при дворе в 1564 г., а к началу 1570-х он был признанным фаворитом. Но в 1575 г. у него был долг в 10 000 фунтов и никакой определенной должности. Он надеялся на ежегодную ренту от королевы, но она намекнула, что если он попросит о ней, то не получит. Он говорил Берли: «Я не решаюсь заговаривать о ежегодном доходе, потому что, как я понял со слов Ее Величества, он должен быть мне пожалован до того, как я начну просить»10. Но потом Хаттону повезло. В 1575 г. Елизавета даровала ему ежегодное содержание в 400 фунтов и заставила настоятеля и капитул (коллегия каноников собора) собора в Питерборо предоставить ему выгодные аренды, а епископ Или вынужден был передать ему свой лондонский дом. В 1577 г. он стал вице-гофмейстером королевского двора, а в 1578 г. получил должность, которая принесла ему богатство — получатель первых плодов и десятин; как таковой он мог жить на средства королевы (из Елизаветиной кубышки), и к его смерти в 1591 г. он задолжал своему отделу 42 000 фунтов. Он стал лордом-канцлером в 1587 г. — ревнивый двор называл его «танцующим канцлером», — он спекулировал на обнаружении скрытых земель, принадлежавших короне, на винной торговле, на налогах с иностранных купцов. Влияние Хаттона на королеву сделало его крупным распределителем милостей, и его слуга Самуэль Кокс управлял за него покровительством, как Хикс управлял для Берли.
Но в то время как некоторые получали фантастические доходы, другие жаловались на пренебрежение. Герцог Норфолк сетовал в 1565 г.: «Ее Величество считает, что мне ничего не стоит жаловать, даже никакой малости». В 1570 г. Суссекс раздраженно заметил, что был «всего лишь метлой»: «И когда я сделал свою работу, меня выбросили за дверь»11. Может быть, им нужны были не просто деньги, но знаки королевского расположения, что придавало престиж и, следовательно, власть. В 1582 г., когда сэра Генри Сидни попросили вернуться в Ирландию в качестве лорда-наместника, он попросил какую-нибудь награду, «чтобы миру было известно и ясно, что Ее Величество милостиво оценила его службу в прошлом, и чтобы у него появилось желание хорошо 6. Зак. 280 служить и дальше». Вероятно, это было всего лишь стыдливым прикрытием, потому что требования Сидни показывают, что ему нужен был не просто знак внимания — он попросил звание английского пэра, звание ирландского пэра и крупные земельные владения. Елизавета отказала, возможно, подумав, как и двадцать лет назад, что «никакие дары монарха не в состоянии удовлетворить ненасытную жадность людей»12. Но эта «ненасытная жадность», постоянное стремление придворных к большим наградам, давали королеве надежное политическое оружие — она заставляла ее придворных и политиков пресмыкаться в надежде на милость. Это перемещало личные симпатии королевы в центр политической системы, вынуждало политических деятелей приближаться к ней в качестве восхищенных поклонников и в свою очередь давало ей возможность превращать политические отношения в ряд легкомысленных романтических интерлюдий[7].
Тогда как Елизавета-Глориана подавалась как образ идеального правителя с официальным оттенком, Елизавета-Бельфеба заигрывала с мальчиками. Королева пыталась установить у себя при дворе личные отношения раскованного и интимного характера, чтобы ей уделяли всяческое внимание как женщине, а следовательно, видели в ней и монарха. Неважно, какими бы близкими ни становились отношения, ни один придворный (кроме Эссекса, может быть) не осмеливался совершенно забыть об этой более высокой роли. Эдуард Дайер советовал Хаттону, который добивался расположения Елизаветы в 1572 г.: «Не забывай, с кем ты будешь иметь дело и что мы такое по сравнению с ней; хотя она и делает очень серьезные уступки, принадлежа к женскому полу, все-таки мы не должны забывать, что по положению и по природе она наш монарх»13. Эта двойная роль давала Елизавете возможность использовать личную дружбу и даже притворную любовь как политические нити, чтобы манипулировать своими слугами. Она обращалась с придворными-политиками, как будто они были ее близкими друзьями, и для самых близких придумывала прозвища; Берли был Сэр Дух, Вальсингам — Мавр, Рэли — Вода, Лестер — Глаза, а Хаттон — Веки. Лестер и Хаттон подписывали свои письма к ней значками, изображавшими ласкательные имена, и на серьезность второй попытки Алансона жениться на ней указывает то, что он был ее Лягушонок, а его доверенное лицо Симье — ее Обезьянка.
