Судя по всему, петровский токарь не только поднес царице челобитную о винах Шумахера, но и говорил с ней о наболевшем: об отсутствии русских профессоров, русских открытий, русских научных статей и даже написанной русским ученым российской истории. На это указывает вдруг проснувшийся у Елизаветы Петровны интерес к скромному столичному жителю, полковому комиссару в отставке Петру Никифоровичу Крёкшину. Тому когда-то доводилось общаться с самим Петром Великим, сотрудничать с князем Меншиковым. Однако с тех пор много воды утекло. Забытый всеми отставник увлекся сочинением биографии царя-реформатора, а со временем и русскими древностями. В 1737 году Крёк-шин возобновил службу в качестве члена Комиссии о мерах и весах, а рекомендовал его на должность А. К. Нартов. Механик и комиссар были приятелями, и, разумеется, первый хорошо знал о хобби второго, а возможно, и помогал с приобретением рукописных реликвий — Лаврентьевской летописи или Чертковского списка Владимирского летописца, заложивших основу крёкшинской коллекции манускриптов. К слову, ими пользовался В. Н. Татищев, сочиняя «Историю Российскую». Наверняка Нартов и свел двух историков-любителей.
В июне 1742 года Крёкшин закончил краткий биографический очерк о Петре I. Андрею Константиновичу ничто не мешало прихватить копию произведения с собой и на аудиенции подать государыне. Если Елизавета Петровна снизошла до обращения к Петру Никифоровичу, значит, какой-то образец его творчества в области истории она, по крайней мере, пролистала и прочитанное ее вполне удовлетворило. Последовала удивительная реакция: вскоре после 20 декабря, когда императорский двор вернулся в Санкт-Петербург из Москвы, А. Г. Разумовский встретился с комиссаром, чтобы сообщить высочайшую волю: ему поручается составить историю «четвертой северной монархии», то есть Российской империи.
Принято считать, что речь шла лишь об истории царствования Петра Великого. Между тем А. И. Ушаков, арестовавший Крёкшина в июне 1743 года по навету цалмейстера Елагина, обнаружил в изъятых бумагах записи, свидетельствовавшие о том, что автор собирался осветить «бытие народа российского» «от Потопа» до дней Петра Великого. Другой вопрос, насколько объемным задумывалось «предисловие» к деяниям основателя империи. Крёкшину явно хотелось ограничиться Петровской эпохой, но… по просьбе Разумовского надлежало существенно расширить хронологические рамки. К сожалению, Петр Никифорович высочайших ожиданий не оправдал. Комиссар умел излагать материал живо, выстраивал интригующие сюжетные композиции, но не мог обойтись без вымысла и чрезмерного пафоса.
Кстати, и в Тайной канцелярии Крёкшин очутился благодаря слишком буйной фантазии. Размышляя над пролетом кометы 1742 года, он набросал «прогностическое писмо», предвещая России победу в войне со Швецией и присоединение Финляндии. В пророчестве упоминалось Святое Писание, причем, на взгляд посторонних читателей, «непристойно». Один из них, Елагин, проинформировал о том соответствующий орган. Шеф оного, Ушаков, мало что поняв в заумных сентенциях, переадресовал разбор «тетрадей» Сенату, Сенат запросил мнение Синода, а тот окрестил «толкования» историка «бреднями». В общем, оскандалился приятель Нартова изрядно. Хотя он и просидел под караулом меньше двух месяцев (в крепости, затем в здании Двенадцати коллегий и по месту жительства), зато императрицу разочаровал навсегда. Безусловно, ей доложили о чудаковатом прорицателе, пишущем русскую историю «от 25-го лета царства Невродова», чьи верные князья Ассур, Мид и Мосох создали три новых царства — Ассирийское, Мидийское и… Московское.
Шанс удостоиться звания придворного историографа Крёкшин упустил. Впрочем, ему не возбранялось сосредоточиться исключительно на любимой теме — царствовании Петра I — и довести до конца замысел 45-томного жизнеописания великого государя (том о детстве до 1682 года и по тому на каждый год правления), чем он и занялся{64}. А на престижную вакансию отныне претендовали Герард Фридрих Миллер и Василий Никитич Татищев. Оба были хорошо известны Елизавете Петровне. Татищев — соратник Петра Великого, сторонник воцарения Анны Иоанновны, поборник развития казенной металлургии на Урале, инициатор изучения российских рукописных древностей. Миллер же привлек к себе внимание будущей императрицы в 1732 году — чем именно, не вполне ясно, только цесаревна не поленилась помочь молодому ученому попасть в академический отряд Второй Камчатской экспедиции, о чем собиратель сибирских реликвий впоследствии сообщил одному из своих корреспондентов.
