Предполагаемая аудитория была шире, чем когда-либо прежде. Чудо наблюдали во всем Китае. Его смотрели ученые на Южном полюсе, лицезрели в Вашингтоне, Токио, Багдаде и Мельбурне. И в центре всего ЭТОГО находилась девочка с платиновыми волосами до талии, с плотно зажмуренными глазами, тоненькая, как струна.
С того момента, как ее нога ступила на сцену, она молилась. Политики взялись за руки, и гордо улыбались простиравшемуся перед ними океану пылких поклонников, кричащих, плачущих, поющих, смеющихся, протягивающих руки, бьющихся в экстазе, умоляющих, коленопреклоненных, бормочущих, завывающих, толкающихся, обнимающих друг друга, раскачивающихся, возносящих хвалы… Хвалы Элле. Но Элла — Элла просто молилась.
Часы во всем мире отсчитывали секунды — там, где были полночь или сумерки, рассвет или полдень, — в том числе и атомные часы Гринвича, на которых время приближалось к трем часам дня. Ровно в три мир слился в молитве. Это и было Чудо.
Гунтарсон ухватил Эллу за руку, и поднял ее вверх, едва не оторвав ее хрупкое тело от сцены. Рев, исторгнутый двумя миллионами глоток, эхом раздался во всем мире. Элла стояла, свесив голову, как кукла, пока он вел отсчет.
— Осталось десять минут! Сейчас мы покажем миру! Величайшее проявление целительных сил в истории! Прочь, неверующие! Три! Два! Один! Молитесь!!!
Он выпустил Эллу, и принял преувеличенно благочестивую позу. Она покорно съежилась сбоку от него. Посреди толпы взволнованных знаменитостей и важных сановников Элла казалась совсем одинокой. Она и была одинока — в окружении полумиллиона паломников, в трехмиллиардной аудитории зрителей, разделявших с ней молитву.
Многие из тех, кто приехал сюда в инвалидных колясках, уже вставали на ноги, приветствуя ее — несмотря на то, что молитва еще не началась. Съеживались опухоли, рассасывались катаракты. Операторы пробивались сквозь толпу, ища взглядом вновь исцеленных. Одна девочка сказала, что пришла сюда помолиться за больную мать, и вдруг у нее самой прошла зубная боль, и она чувствовала уверенность в том, что ее мать исцелится. Мужчина, умирающий от гемолитической несфероцитарной анемии, заявил, что чувствует себя значительно свежее, будто постоял под струей холодной воды.
На растяжках красовался слоган: «Элла — Мессия» — на английском, иврите, арабском, гуджарати, китайском, тибетском… Все конфессии выражали свою веру во второе пришествие. Плакаты провозглашали: «Элла спасет нас», «Отпусти нам грехи, Элла!»
Сообщалось о случаях левитации в толпе, хотя сама Элла прочно стояла на земле. Гул вертолетов над головой был оглушителен. К шести часам, когда Элла впала в транс от изнеможения, и была усажена на кресло в задней части сцены, количество сообщений об исцелениях среди присутствующих достигло пяти тысяч. Во всем мире их число в сотни раз превысило эту цифру.
В Британии это чудо получило большее освещение в прессе, чем самые знаменательные события Второй мировой войны. Лондонское мониторинговое агентство «Дюррант» подсчитало, что в начале мая 1945 года газеты посвящали до двадцати семи процентов своих колонок поражению Германии. Элле было отдано сорок пять. Одна история публиковалась снова и снова, придавая массовому чуду зримость и осязаемость.
В Филадельфии пятидесятилетний Саймон Вайнштейн молился за душу своего сына. Ребенок умер почти тридцать лет назад от рака крови. Родись Гарри в девяностых годах, у него, возможно, был бы шанс выжить. Но он родился в шестидесятых, и шанса у него не было. Он умер за неделю до своего второго дня рождения, и его родители в память о нем каждую неделю возносили молитвы за его душу. Саймон вдовствовал уже восемь лет, но не забывал своего мальчика. Теперь каждую неделю он молился за обоих — и за сына, и за жену.
Скорбь Саймона по Гарри была тем тяжелее, что и младшего сына, Майкла, он тоже потерял. Они разругались давным-давно — их последняя встреча состоялась на похоронах матери Майка, где были произнесены непоправимые слова — такие, которые никогда не забываются.
А потом случилось чудо.
Майк позвонил Саймону точно в тот момент, когда Саймон молился за Гарри. Он сказал: «Папа, я смотрю моление по телевизору. Я хочу помириться».
Саймон отозвался: «Да?»
«Я женат, ты незнаком с моей женой, ее зовут Флер, мы сейчас живем в Орегоне. И у нас родился сын. Папа, я хочу попросить тебя кое-что для нас сделать».
Майк был в слезах, и всхлипывал в трубку, пока говорил, и хотя Саймон несколько подозрительно отнесся к звонку невесть куда пропавшего, а теперь объявившегося, и на голубом глазу предложившего помириться — чтобы тут же просить об одолжении — сына, он не ответил ему грубостью. Он повторил: «Да?»
«Мы назвали нашего сына Гарри».
«Что ж, прекрасно!»