Он был слаб и смирился со смертью. Не было необходимости приканчивать его. Мне всегда претило убивать беспомощных, хотя в детстве из-за этого в Мелнибонэ надо мной все смеялись. Старик уже был трупом, он дышал с трудом, медленно и прерывисто. Несмотря на все его страдания, он продолжал шипеть на меня с носилок, на которых лежал.
– Я Ипкаптам Двуязыкий.
Он был сед. Жизнь вытекала из него, но не благодаря мечу, который я уже вложил в ножны.
– Все мои люди мертвы? – спросил он.
– Все, кого ты послал против меня. Зачем ты хотел убить меня?
– Ты наш враг, Бледный Ворон, и знаешь это. У тебя нет души. Ты хранишь ее в теле птицы. И убиваешь нас нашим же железом. Ты украл наши сокровища и узнал все, что мог, о страстях наших хозяев. Имеет ли значение, где мы теперь и с чем встретимся? Все дерзания людей гибнут благодаря их жадности и глупости. На нас лежит человеческое проклятие, и мы исчезаем из этого мира. Будут ли рассказывать в легендах о том, как мы обманули сами себя, уверенные в своем превосходстве? Пакваджи пришел конец. В этом мире неподдельно важны лишь голод и внезапная смерть…
Речь истощила его силы. Я знаком попросил его замолчать. Но он сказал:
– Ты тот мужчина, которым стал мальчик?
Я его не понял, думал, он бредит. Но затем он ясно произнес:
– Лишь старики, женщины и дети оплачут пакваджи. Наше древнее племя примирилось с концом. Нас больше нет. Когда-нибудь даже наше имя будет забыто.
Теперь, когда жажда крови улеглась, мне хотелось утешить его, но я не знал, как это сделать.
Я преклонил колено среди кусков кровавого мяса, в которые превратил его людей, и пожал его увядшую руку, не снимая перчатки.
– Я не желал вам зла и пошел бы своей дорогой, если бы вы не напали на меня.
– Я знаю, – ответил старик, – но мы также понимали, что время нашей смерти пришло. Было написано, что черный клинок уничтожит нас, если мы позволим ему уйти. Все наши стремления обернулись крахом. Неисполненные клятвы высохли на губах погибших. Пришло время умереть. Все наши сокровища пропали. Похвальба оказалась пустой. Нас лишили даже чести. Нам нечем заплатить за свой позор. Поэтому мы погибли с честью, пытаясь вернуть черный клинок. Это ведь твой сын украл его?
Кожа на лице старика натянулась, как пергамент на кости. Глаза его сверкнули и потухли, прежде чем я успел ответить.
– Или ты другой, такой же, но другой?
Шаман приподнялся на носилках, пытаясь дотронуться до меня. Тихая песня полилась с его губ, я понял, что он говорит уже не со мной, а с духами, в которых верит. Он вглядывался в мир, который становился для него куда более реальным, чем тот, что он покидал.
Он умер, сидя с гордым видом, и не падал, пока я не уложил его и не закрыл ему глаза. Его люди погибли, как того и желали, с честью, в бою против старого врага. Их останки выглядели как хрупкие тела детей, и меня начали одолевать муки совести. Да, эти люди очень старались убить меня. Если бы они победили, то сейчас бы сдирали кожу с моего еще теплого тела.
Я даже не попытался похоронить их – оставил падальщикам, кружившим над головой, которых привлек ветер, пропитавшийся запахом крови.
Вскоре я наконец смог разглядеть, что находилось передо мной, но вопросов стало только больше. Я увидел огромного черного слона, на чьей спине находился паланкин с чем-то вроде каноэ из березовой коры вместо крыши. Рядом с животным стоял привлекательный индеец, чья одежда и украшения соответствовали традициям какатанава и были типичными для индейцев, обитавших в североамериканских лесах. Может, он могиканин? Я решил, что это вождь. Не обращая внимания на слетевшихся грифов, он внимательно разглядывал то, что лежало перед ним.
Зрелище это благодаря полному безмолвию выглядело еще хуже.
Черный, жуткий, безмолвный вихрь, тонкий и зловещий, сужавшийся книзу и похожий на перевернутую пирамиду, рос, становясь все шире и опаснее. Сущность эта, из замерзшего грязного воздуха, преграждала путь от берега к острову, а город, стоящий на его фоне, придавал всей сцене ужасающую гармонию. Серебристая тропа внезапно исчезла, словно смерч проглотил ее. Тропа на льду, ведущая к городу, тоже пропала. Казалось, я приблизился к самому сердцу мира. Но в сравнении с этим путешествие мое до сих пор проходило довольно гладко.
Все силы, противостоящие Равновесию, собрались здесь, чтобы защититься от его спасителей. Мы столкнулись не с противоборствующими философиями Порядка и Хаоса, а с духом лимба, неразумной, но сложной тварью, которая жаждала смерти, призывала ее, но не для себя, а для других. Она требовала, чтобы все мироздание обратилось в небытие, ибо только все мироздание могло сравняться с ее чудовищным эго. Когда все другие убеждения терпят крах, покончить с собой и убить как можно больше других существ остается единственным логичным выбором. Еще по событиям в нацистской Германии я знал, что эго таких созданий начинает разрастаться до тех пор, пока их личные мелкие, злобные мечты не превратятся во всеобщий кошмар.
