Анализируя «сгущенную историю» с 1985 по 1991 год с позиции «а что, если бы», мы обнаруживаем множество противоречащих фактам ситуаций[775]. Борис Ельцин вовсе не был неудержимой силой. Его отношения с Горбачевым и Егором Лигачевым, которые перевели его в Москву, даже в лучшие времена были напряженными. Если бы они могли предвидеть, как он себя поведет, то конечно же оставили бы его в Свердловске. В Москве два премьер-министра СССР подряд терзались дурными предчувствиями относительно ельцинских способностей и изменчивости, однако их сомнениям не придали значения. Горбачев вполне мог оставить Ельцина на прежнем месте после бунта в 1987 году или пригласить его назад на партийной конференции в 1988 году. Он мог бы проявить предусмотрительность и выслать Ельцина из страны на время выборов 1989 года. Даже после выборов было еще не слишком поздно для того, чтобы признать популярность Ельцина и назначить его главой правительства. КПСС, будь она лучше мотивирована и организована, могла бы не дать российскому парламенту избрать Ельцина своим председателем в 1990-м и учредить пост президента в 1991 году. Программа «Пятьсот дней» была отличной возможностью смягчить его позицию, но ее упустили. Если бы советские лидеры проявили больше гибкости, русские так не озлобились бы, а более адаптивная позиция по союзному договору могла бы побудить Ельцина согласиться на компромиссные предложения. Если бы в августе 1991 года не произошел опереточный путч, у Горбачева было бы время подготовить некий гибридный переходный режим. И будь заговорщики порешительнее, то переворот мог бы закончиться для Ельцина в лучшем случае арестом, а в худшем — гибелью в бойне возле Белого дома.
Другие могли бы упустить свои шансы, но только не Ельцин. Его критика в адрес Горбачева, а потом полный разрыв с ним, подкрепленные неспособностью советского лидера привлечь его на свою сторону, превратили Ельцина в уникального игрока на политической сцене. Лавируя между политическими потоками и руководствуясь интуицией, он изменил политическую ориентацию и начал тяготеть к западной парадигме политики и государственного управления. Он в полной мере использовал ту конъюнктуру, которая открылась перед ним благодаря сейсмическим структурным сдвигам и случайностям.
Опираясь на прошлое и глядя в будущее, Ельцин стал «начальником для начальников», знающим все привычные пути и стремящимся к новым. Самая сложная часть этого пути — переход от разговоров о лучшем будущем к его строительству — для него и для всей страны еще только начиналась.
В последней «Оценке национальной разведки» по СССР — отчете, составленном в ноябре 1990 года, накануне краха страны, — ЦРУ США отмечало, что в течение ближайшего года с вероятностью, равной 50 %, наступит «ухудшение, близкое к анархии». Вероятность трех других сценариев оценивалась аналитиками ЦРУ в 20 % или меньше. Среди этих сценариев были «анархия», «военная интервенция» (либо в виде военного переворота, либо по приказу гражданского руководства) и «свет в конце туннеля», что означало «существенный прогресс» в установлении конструктивных отношений между Центром и республиками, в «заполнении политического вакуума за счет создания новых политических институтов и партий» и формировании новых экономических отношений, основанных на рыночных принципах[776]. 1991 год — год чудес — опровергал предсказания, казавшиеся наиболее вероятными. «Состояние ухудшения, близкого к анархии» оказалось для страны непосильным. Элементы второго, третьего и четвертого прогнозов были налицо. Так как власти было не под силам контролировать самовоспроизводящиеся процессы, то и дело происходили всплески анархии; августовский переворот явил собой пример военной интервенции; зарождение молодого Российского государства во главе с Борисом Ельциным указывало на возможность появления света в конце туннеля. Как и предсказывало ЦРУ, реализация даже самого оптимистического сценария сулила «огромные трудности» во всех сферах, «но преодоление психологического рубежа даст населению некоторую надежду на лучшее будущее». При таких сдвигах в настроении масс экономический спад и проблемы государственного строительства будут порождать такое напряжение, которое «окажется не по силам никакому правительству»[777].
