Говоров все еще не мог зажечь звезду и даже издали было видно, что он уже вне себя. Наконец, генерал не выдержал, повернулся к сопровождавшему его полковнику и сунул ему факел в руку. Полковник продолжал тыкать факел в горловину звезды до тех пор, пока высокое пламя не выстрелило оттуда. Грянули аплодисменты.
…А на пятачке возле Большого театра, как и всегда в такие дни, было много народу. Седой подполковник в форме старого образца, на которой позванивал килограмм орденов и медалей, говорил плотно окружавшей его толпе:
— Красная площадь — единственное место в Москве, где Ельцин не дал старому и новому поколениям ощутить себя созидателями и наследниками общей России, общей Истории, общей Победы!
Ему аплодировали…
Я пошел к Кремлю. Там цветами был уже завален не только Сталин. Горы цветов были всюду — у каждой могилы и мемориальной доски с именами полководцев…
Я вернулся к Большому. Подполковник все еще говорил.
— Встаньте на скамейку, вас совсем не видно, — попросили его из толпы.
Он встал.
— Красная площадь — она как священный храм для россиян всех вероисповеданий и идеологических убеждений. Здесь все оставили свои отметины: гении и бездари, творцы и разрушители, гуманисты и деспоты, победители и побежденные, герои и подлецы. Искони площадь эта называлась сердцем Москвы и страны…
Летом 1987 года Войска ПВО, возглавляемые «спящими на должностях» генералами, позволили сопливому немецкому летуну Русту плюнуть в это сердце…
Накануне 9 мая в Министерстве обороны состоялся торжественный прием известных военачальников — ветеранов Великой Отечественной войны. После банальных праздничных речей и вручения подарков, как водится, — по пять капель. За Победу, за победителей, за не вернувшихся с войны. Не лезла в глотку водка. Не жевалась икра. Что-то противоестественное было в этом совместном застолье старых и молодых генералов и полковников. Герои непобедимой и легендарной, спасшие страну. И «великие стратеги» битвы с депутатами при Белом доме в 1993-м. Киллеры, погрязшие в Чечне… Я чувствовал себя непутевым сыном, промотавшим дорогое наследство отца.
Когда уже был потерян счет тостам во славу именинников и в шумном гомоне невозможно было услышать, о чем с другого конца зала сквозь сигаретный дым лопочет очередной выступальщик, мой сослуживец-полковник сообщил, что предлагается выпить за преемственность традиций. И вновь зазвенел минобороновский хрусталь.
Увидев, что рюмка моего соседа — генерал-полковника артиллерии — не наполнена, я схватил бутылку «Распутина». Генерал накрыл сверху рюмку рукой и угрюмо буркнул:
— Не надо. Я такие тосты не пью. Огоньку позволь?
Мы закурили. Генерал первым нарушил неловкую паузу:
— Как служится, полковник?
— Нормально.
— А как у тебя с совестью?
— Вы о чем, товарищ генерал?
— Я тебе не товарищ. Это Грачев тебе товарищ.
Встреча двух поколений славных защитников Родины грозила перерасти в острый диспут.
— Что вы сделали с нашей армией, полковник?
Генерал шел в атаку. Я не знал, чем ответить.
Тамада с другого конца стола прокричал сквозь балаган:
— Слово предоставляется Герою Советского Союза, почетному гражданину Смоленска и Воронежа… генерал-полковнику… Григорию Алексеевичу…
Мой собеседник резко встряхнул головой и неуверенно встал:
— Налей!
Я налил. Зал притих.
— Мой тост очень краток, — неожиданно звучно и четко сказал мой сосед. — Предлагаю выпить за славную Советскую Армию! Не чокаясь!
После некоторого замешательства публика неуверенно проглотила этот тост. А в сторону «президиума» застолья уже мчался официант, в свободное от основной службы время подрабатывающий стукачом. Минут через пять он вызвал меня в курительную комнату и передал приказ заместителя начальника Генштаба — лично спровадить генерала домой. «Машина у второго подъезда». Я возвратился в зал. Почетный гражданин Смоленска и Воронежа, размахивая нежинским огурчиком, громко пел: «Артиллеристы, Сталин дал приказ»… Нестройному хору ветеранов без явной охоты помогали молодые полковники, настороженно поглядывая в сторону «президиума».
Мой генерал жил на Сивцевом Вражке. В его квартире царил холостяцкий бардак и пахло старой кожаной мебелью. Жена генерала лежала в госпитале. Мы сели на кухне. Хозяин долго вылавливал вилкой помидор в трехлитровой банке. Полоски подсохшего сыра лежали на тарелке, будто маленькие лыжи.
— Ты пей, — сказал мне генерал, — я все равно с тобой чокаться не буду.
Он принес на кухню огромную схему захвата его дивизией плацдарма на Днепре, повесил ее на ручку холодильника и стал читать мне лекцию, то и дело постукивая большой вилкой по стрелам и номерам частей. Где-то за полночь, когда пехотные батальоны уже вырезали фрицев на том берегу Днепра, я заснул и был разбужен негодующим криком:
— Встать! Умыться!
После умывания холодной водой лекция продолжилась, но глаза слипались, и я попросил кофе. После второй бутылки выяснилось, что генерал был ранен в городе, где я родился.
— Если бы я знал, каких засранцев освобождаю, я бы твой город не брал, — сказал мой лектор, сдирая с себя рубашку. — Вот смотри, во что ты мне обошелся.
