- Ах, как хорошо, что я вас встретила! Знаете, у нас будет концерт пана Сатаниелло и панны Стеллы...
- Гм, гм! - пробормотал Ментлевич, с удивлением глядя на нее.
- Да. Они берут у нас фортепьяно, папочка похлопочет насчет трапезной... А вы, миленький, займитесь устройством...
- Концерта? - спросил Ментлевич.
- Да, дорогой! Я буду вам очень, очень благодарна, если вы займетесь этим...
Она говорила таким нежным голосом, так пожала ему руку, так умильно заглянула в глаза, что у Ментлевича голова закружилась. Он и впрямь увидел, что площадь начинает кружиться справа налево и при этом качаются даже башни костела.
- Вы сделаете это... для меня? - настаивала Мадзя.
- Я? - сказал Ментлевич. - Да я для вас готов на все!
И в доказательство этого он хотел схватить за шиворот проходившего мимо еврейчика. Однако опомнился и спросил:
- Что прикажете делать? Я украшу зал, расставлю стулья, могу продавать билеты... Но у этого Сатаниелло нет виолончели!
- Правда! Ах, как жалко!
- Ничуть! - воскликнул решительно Ментлевич. - Я привезу сюда его виолончель и подержу у себя, чтобы он ее еще раз не заложил перед концертом.
- Так вот он какой! - машинально сказала Мадзя.
- Как, вы его не знаете?
- Откуда же?
- Я думал, по Варшаве...
- Нет, я случайно встретила их здесь на постоялом дворе.
- Вы были у них на постоялом дворе?
- Да. Они очень, очень бедны, пан Ментлевич! Надо непременно устроить им концерт.
- Устроим! - ответил он. - Но вы в самом деле эмансипированная! прибавил он с улыбкой.
- Почему? - удивилась Мадзя.
- Ни одна из наших дам не пошла бы к бродячим актерам и не стала бы устраивать для них концерт, если бы они даже умирали с голоду. Наши дамы аристократки. А вы - ангел! - закончил Ментлевич, глядя на Мадзю такими глазами, точно хотел съесть ее тут же, на площади.
Смущенная Мадзя попрощалась с ним и побежала к сестре пана Круковского, а Ментлевич все стоял, стоял, стоял и смотрел ей вслед. А когда ее серое платьице и перышко на шляпке совершенно скрылись за забором, пан Ментлевич вздохнул и направился на постоялый двор навестить бродячих актеров и поговорить с ними о концерте.
Тем временем Мадзя бежала к дому пана Круковского, вернее его сестры, и думала:
"Он тоже назвал меня эмансипированной, и папочка назвал меня эмансипированной... Что-то тут да есть! Может, я и впрямь эмансипированная? Все равно: что в этом дурного? Пусть себе называют, как хотят, только бы удалось устроить концерт!"
Если назначение Мадзи заключалось в том, чтобы пробудить сонные души иксиновской интеллигенции и вообще вызвать в уездном городе какие-то бурные проявления жизни, если ей суждено было волновать умы, изумлять и потрясать людей самых спокойных, то началом ее деятельности следует считать пятнадцатое июня 187... года, когда ей пришла в голову мысль устроить концерт. В этот день за какой-нибудь час она изумила собственного отца, окончательно вскружила голову пану Ментлевичу, потрясла и совершенно покорила пана Круковского, и все это - без малейшего намерения достичь подобных результатов.
День, как мы уже сказали, был июньский, ясный, даже знойный, четыре часа пополудни. Всякий, у кого нет определенных занятий, а при доме есть собственный сад, сидит в такую минуту под деревом, вдыхает аромат цветов и внимает жужжанью насекомых. И если он не может любоваться образами своего воображенья, то смотрит на землю, где скользят тени листьев, при легком дуновении ветерка подобные маленьким, причудливым и веселым созданьицам, которые пляшут, целуются, прячутся и снова выскакивают, но уже с другой стороны, и такие изменившиеся, что кажется, это уж совсем новые созданьица.
У сестры пана Круковского не было занятий и был прекрасный сад. Но именно потому, что день стоял чудный и словно манил на свежий воздух, экс-паралитичка решила - запереться в доме. Она надела атласное платье, набросила на голову кружевной чепец, нацепила половину своих брошей, цепочек и браслетов и уселась в кресле, вернее на подушке, подсунув другую подушку за спину, а третью под ноги.
Затем она велела позапирать двери, чтобы не залетали мухи, и для защиты от зноя опустить шторы; в комнатах стало душно, и она велела брату освежать воздух одеколоном.
Когда Мадзя вошла в гостиную, она услышала тихое шипенье и увидела пана Людвика, который, сидя с моноклем в глазу напротив обложенной подушками сестры, с выражением обреченности во всей фигуре, нажимал на пульверизатор и освежал воздух.
- Потише, Люцусь, - говорила экс-паралитичка. - Полегче, полегче! Ах, это ты, Мадзя? Не правда ли, какой ужасный день? Мама здорова? Папа здоров? Счастливые! Я уверена, что, если не станет прохладней, мне не дожить до восхода солнца.
- Что вы, сестрица! - прервал ее пан Людвик, по-прежнему орудуя пульверизатором.
- Не прерывай меня, Люцусь!.. Умру, и никто обо мне не пожалеет! Никто! Напротив, все обрадуются... Но что с тобой, Мадзя? Ты какая-то взволнованная!
- Я быстро бежала, сударыня.
- Мне кажется, ты чем-то встревожена. Уж не случилось ли чего, а вы от меня скрываете? - воскликнула больная.
- Нет, сударыня, это, наверно, от жары.
