- Отец зарабатывает мало, так мало, что едва хватает на жизнь. Правда, Здислав от нас уже ничего не требует, но Зося еще в пансионе. Впрочем, не будем говорить о ней... Эмансипированные девушки могут не думать о младших членах семьи, что для них семья! Но сестре Круковского мы должны несколько сот рублей, которые придется немедленно вернуть.
- Мама, ведь у меня бабушкины три тысячи. Возьмите из этих денег сколько нужно, отдайте долги, заплатите за Зосю... Возьмите себе все деньги!
- Не знаю, дадут ли нам сейчас триста рублей, немного уж осталось от этих денег... Я думала, ты любишь своих родных, и платила из них за Здислава. Мы израсходовали больше двух тысяч, о чем я сейчас жалею...
- Ах, не говорите так, мама! Вы очень хорошо сделали, что помогали Здиславу, очень хорошо... Из оставшихся денег вы вернете долг, а Зосю я возьму с собой в Варшаву, я займусь ею...
- Ты? - воскликнула докторша. - Упаси бог! Довольно с нас одной эмансипированной дочери. Да если бы я потеряла так и другую, что бы осталось нам на старость?
- Не говорите так, мама! - простонала Мадзя.
Она повалилась матери в ноги и так жалобно зарыдала, что докторша смягчилась. Она подняла Мадзю, стала ее успокаивать, даже запечатлела на лбу дочери холодный поцелуй.
- Ты неповинна в этом, бедное дитя! - сказала она. - Это проклятая эмансипация превращает вас в уродов...
- Которые не хотят продаваться истасканным жуирам! Не так ли? произнес вдруг отец, который уже некоторое время наблюдал из сада через окно эту сцену.
Он вошел через стеклянную дверь в гостиную, обнял Мадзю и, с укором глядя на мать, сказал:
- И не стыдно тебе, мать, девушки, у которой больше такта, чем у нас, стариков? Подумай, какой была бы наша жизнь, если бы нам пришлось смотреть на ее мученья с хилым мужем и его сестрой, полусумасшедшей старухой... Да ведь таким людям ты не отдала бы собаку, которая служила тебе несколько лет!
- Такое богатство, Феликс...
- Но душа-то человеческая дороже вашего богатства, - возразил доктор. А вы об этом забываете, хотя два раза на дню молитесь об ее спасении.
Глава четырнадцатая
Отголоски предложения
Выход пана Круковского на улицу после неудачного объяснения с Мадзей был подобен восхождению мученика на костер. Пан Людвик чувствовал, что он выше всего этого презренного мира, только на сердце у него лежала тяжесть, словно в груди он влек целые пуды взрывчатых веществ.
Он был убежден, что его унизили, растоптали, словом, он был очень несчастен; и все же в сердце его кипело чувство, очень похожее на легкомысленную радость. Если бы два часа назад ему предложили на выбор: смерть или отказ Мадзи, он выбрал бы смерть. Но когда ему отказали, в пане Людвике проснулась дремлющая энергия, и он стал подсмеиваться. "Три Марии, думал он, - две Станиславы, одна Катажина, одна Леокадия, а теперь... Магдалена! Ясное дело, не везет мне у женщин..."
Потом он вспомнил, что уже лет пятнадцать живет у сестры из милости, что он ничто, что люди хоть и вежливы с ним, но смотрят на него с пренебрежением, и, сжав кулаки, пробормотал:
- Надо покончить с этим раз навсегда!
Поднимаясь на крыльцо и входя в прихожую, он с удовольствием прислушивался к звукам собственных шагов: такие они были решительные. Без колебаний взялся он за ручку двери, толкнул дверь и очутился лицом к лицу с сестрой.
Больная дама поднесла к глазам лорнет и взглянула на брата. Ей показалось в это мгновение, что он как-то изменился. Мышиного цвета панталоны, панама в правой руке, снятая перчатка в левой, черная визитка, цветок в петлице и особенно лицо, дышавшее энергией, - все это произвело впечатление на экс-паралитичку. С удовлетворением оглядела она брата с головы до ног, подумала: "Он получил согласие!" - и только для формы спросила:
- Ну?
Это "ну?" в такую минуту показалось пану Круковскому нестерпимым издевательством. Как молния, пролетели в его мозгу мысли о капризах сестры, о всех унижениях, каким она его подвергала, о всем его смешном ничтожестве, которое и жалости уже не возбуждало. Он взмахнул руками, повалился на диван и разразился такими рыданиями, что в комнату вбежал слуга, а за ним кухарка.
Больная вскочила. Ей пришло в голову, что брат играл в карты и проигрался.
- Пошли прочь! - крикнула она прислуге и, подойдя к брату, грозно спросила: - Людвик, что это значит?
- Мне отказали! - прорыдал более чем совершеннолетний мужчина.
- Так ты сделал предложение?
- Да.
- Зачем? Не мог подождать, пока я улажу все дело? Тебе непременно надо было доказать, что ты не думаешь обо мне?
Она оборвала речь, потому что пан Людвик перестал плакать и как будто лишился чувств. Руки у него повисли, голова упала на валик дивана.
- Ну-ну! - прикрикнула на него сестра, но, видя, что это не помогает, позвала прислугу.
Графин воды и полфлакона одеколона привели пана Людвика в чувство. Больная дама обрела необыкновенную упругость во всех членах и, сжав губы, помогала перенести брата на постель, а затем послала за доктором Бжозовским.
