- Кирие элейсон!* - воскликнул он с порога. - Чего они от тебя хотят?
______________
* Господи, помилуй! (древнегреч.)
- Кто? - спросила Мадзя.
- Да учитель с женой. Жена нотариуса толковала мне еще про старуху, но та ведь еле двигается.
Сохранять тайну не было больше никакой возможности, и Мадзя рассказала все своим друзьям.
- Ну, в таком случае, пойдем, ваше преподобие, играть в шахматы, сказал майор. Обняв Мадзю за талию, он поцеловал ее в лоб и прибавил: - Не стоит тебя Иксинов. Уж очень ты добрая. Напоминаю вам, ваше преподобие, что сегодня первую партию белыми играю я.
Отец в тот вечер совсем не говорил с Мадзей о слухах, которые распространились в Иксинове. Однако оба они с матерью, наверно, что-то слышали, потому что мать была сердита и у нее болела голова.
Мадзе всю ночь снился птенчик. Совсем как наяву, она отнесла его в кусты, нашла для него в густом можжевельнике ямку, сгребла туда сухих листьев и посадила сиротку в это гнездышко. Даже возвращалась она к птенчику трижды, как и наяву, погрела его своим дыханием, поцеловала, а когда совсем уже уходила и еще раз повернула голову, он сидел в гнездышке, распростерев крылышки, и пискнул, разинув широкое горлышко. Это он прощался с нею, как умел.
"Жив ли он? - думала Мадзя. - Может, его нашли уже птицы, а может, сожрал какой-нибудь зверь?.."
Проснувшись, она перед завтраком побежала в поле, в кусты. С бьющимся сердцем вошла она в заросли можжевельника, говоря себе, что, если птенчик пойман, это будет для нее дурное предзнаменование. Поглядела. Гнездышко было пусто, но никаких следов борьбы. Мадзя вздохнула с облегчением. Она была уверена, что осиротевший птенчик нашел покровителей.
На обратном пути Мадзя помолилась. Ей стыдно было молиться за птенца, о котором она даже не знала, что зовут его козодоем. Но она все время думала о нем, вверяя его богу, чье недремлющее око взирает и на необъятные миры, и на маленького птенчика.
В городе Мадзя встретила старшую дочь учителя; девочка несла кулечек сахару, всего каких-нибудь полфунта. Хотя Мадзя не остановила ее, девочка вежливо сделала реверанс, а потом поцеловала ей руку. Когда они разошлись, Мадзя невольно обернулась и заметила, что девочка тоже оглядывается.
"Она тоже думает, - сказала про себя Мадзя, - что я выгоняю из дому ее мать!"
Доктор Бжеский после завтрака прогуливался в саду с трубкой. Мадзя увлекла его в беседку, посадила на скамью и, обвив руками его шею, шепнула ему на ухо:
- Папочка, я не стану открывать здесь пансион. Пусть половину учениц возьмет панна Цецилия, а те, которые ходили к учителю, пусть останутся у него. Вы не сердитесь, папочка?
- Нет, милочка.
- А вы знаете, почему я должна так поступить?
- Я знаю, что ты должна так поступить.
- И вы, папочка, не думаете, что это худо?
- Нет.
- Ах папочка, папочка, какой вы добрый, вы просто святой! - прошептала Мадзя, положив голову отцу на плечо.
- Это ты святая, - ответил он, - и поэтому тебе все кажутся святыми.
Но мать, узнав о решении Мадзи, пришла в отчаяние.
- Морочишь только голову нам с отцом, да и себе, - говорила она. - То открываешь пансион, то начинаешь колебаться, то является у тебя охота, то пропадает, словом, что ни час, то новый план. Так не может продолжаться! Ты взяла на себя обязательство перед людьми...
- Ну, уж извини, матушка, - прервал ее отец. - Она всех предупреждала, что окончательно решит вопрос в августе.
- Что же, ты хочешь отослать ее в Варшаву, Феликс? - воскликнула докторша, сдерживая слезы.
Доктор молчал.
- Мамочка, - сказала Мадзя, - неужели вы допустили бы, чтобы по моей вине погиб учитель?
- Что за болезненная щепетильность! - воскликнула докторша. - Когда Бжозовский переезжал сюда, он знал, что повредит отцу. И все же он переехал и... мы на него не в претензии...
- Положим, всяко бывало, - заметил доктор.
- Да, - сказала мать, - но мы не выражали ему своей неприязни, а он не спрашивал, не доставляет ли нам неприятностей.
- Добра желаешь, добро и делай, - сказал отец.
- Ты, милый, создан отшельником, - с раздражением прервала докторша мужа, - и умеешь возвыситься даже над любовью к детям. Но я только мать и не позволю, чтобы погибла моя родная дочь, хоть она и капризница и не думает обо мне.
- Ах, мама! - прошептала Мадзя.
- Я созову народ, - с воодушевлением говорила докторша. - Пусть весь город сойдется, пусть самые лютые враги рассудят, кто прав?
- Враги - плохие судьи, - заметил отец.
- Пусть судят друзья! Пусть придут ксендз, Ментлевич и даже этот старый чудак, который, несмотря на свои восемьдесят лет...
- Майору еще нет восьмидесяти, - прервал доктор жену.
Та повернулась и выбежала в кухню.
Глава двадцать третья
Семейный совет
