- Неужели только дамам разрешается следовать своим влечениям? Если моей сестре за каких-нибудь две недели надоели заседания, почему же и мне за столько месяцев не мог надоесть завод? Ручаюсь, - смеясь, добавил он, - что ваши заседания куда интересней.
- Никогда этому не поверю! - убежденно заявила Мадзя.
- Не поверите, что мои занятия неинтересны?
- Нет, что вы способны отказаться от возможности осчастливить сотни людей!
- Какое мне дело до этих людей, ведь я их не знаю. И наконец, кому и когда удалось осчастливить человека?
- Ах, вы так говорите, потому что не видели нужды и бедняков, - горячо возразила Мадзя. - Посмотрели бы вы на семью учителя в Иксинове, на его жену, которая в доме и за кухарку и за прачку, на его детей в обносках. Познакомились бы с беднягой гробовщиком, который так иссох, что смерть не берет его, видно, потому, что для него самого некому будет сколотить гроб. Послушали бы, как в грязной комнате постоялого двора плачет женщина, которая приехала дать концерт, боится провала и к тому же голодна...
От волнения голос Мадзи пресекся; немного помолчав, она продолжала:
- Да, вам легко отказаться от завода, ведь вы таких людей не видали. Но если бы они вам встретились, я уверена, вы не знали бы минуты покоя до тех пор, пока не вызволили бы их из беды. От чужого горя и нам больно, оно преследует нас, не дает уснуть. Оно как рана, которая не заживет, пока мы не окажем посильной помощи бедняку.
- Надеюсь, вы не думаете, что я буду подбирать всяких неудачников и устраивать их на завод, - с раздражением отрезал Сольский. - Там нужны работники.
- И о них надо заботиться...
- Простите, ни на одном заводе рабочие не умирают с голоду! - перебил ее Сольский.
- Боже мой, уж я-то кое-что об этом знаю, правда, Адзя? Ведь к нам в союз обращается много женщин с просьбой дать работу их дочкам. Я бывала у этих людей, они ютятся на чердаках или в подвалах, часто по три семьи с кучей детей в одной душной комнате! Я пробовала похлебку, которую они готовят на обед раза два в неделю, пробавляясь в остальные дни одним кофе без сахара и хлебом. Я даже видела в одной постели двух ребятишек, которым нечего было надеть; вот они и лежали, вместо того чтобы бегать по двору.
- Позвольте вам напомнить, - сухо сказал Сольский, - что при нашем заводе для рабочих уже строятся дома, и я надеюсь, что наши рабочие не будут питаться одним кофе и держать в постели голых ребятишек.
- Потому что хозяином завода будете вы, - убежденно сказала Мадзя. Вот почему я и мысли не допускаю, чтобы вы могли отказаться от завода, который позволит вам делать людям столько добра.
- Как она горячится! - вмешалась Ада, ласково глядя на подругу. Успокойся, Стефек не отречется от своего детища.
- Завод вовсе не мое детище, - недовольно заметил Сольский. - Это замысел Арнольда, замысел блестящий, спору нет, но не мой. Родился он не в моей голове, и теперь, когда он уже стал реальностью, я чувствую, что не гожусь для него. Разумеется, я сделаю все, что нужно, но без всякого восторга. Ничто не влечет меня к этому делу, - прибавил он тише, - разве только эти трогательные картины нужды и горя, которые так красноречиво нарисовала нам панна Магдалена.
Он принялся насвистывать, глядя на усеянное звездами небо. Мадзя пригорюнилась.
- У Стефека обычный приступ хандры, - сказала Ада. - Одним после работы надо хорошенько выспаться, а Стефеку, чтобы набраться сил, надо поскучать и похандрить. День-два - и все пройдет!
- Так ты не веришь, что сахарный завод меня не увлекает, что роль охотника за дивидендами унизительна для меня? - с раздражением спросил Сольский. - Общественная деятельность! Вот это другое дело. Для нее надо быть гением, у которого, словно под резцом ваятеля, людские толпы становятся прекрасными скульптурами. Вашингтон, Наполеон I, Кавур, Бисмарк - вот это гении, вот это деятельность! А строить сахарный завод, выжимать свекольный сок... Брр!..
- Странные вещи вы говорите, - отозвался Дембицкий. - Бисмарк - это гений, ибо он был в числе тех, кто строил германское государство, а создатель завода не может быть гением, ибо строит всего лишь завод. Выходит, поймать кита дело более почетное, чем сотворить воробья. А мне кажется, что вторая задача труднее, и тот, кто сумел бы сотворить мало-мальски стоящего воробья, был бы гением, более достойным удивления, чем китолов.
Откинувшись на спинку стула и вытянув ноги, Сольский смотрел на небо. Слова Дембицкого явно задели его, но старик не обратил на это внимания.
