- Дорогая моя! Святая! - воскликнула, зарыдав, Стелла и начала целовать Мадзе руки. - Но я только в долг беру, я отдам, клянусь, отдам. И те, что вы потратите на малютку, тоже отдам.
Она снова откинулась на подушку, прерывисто дыша, хватаясь за грудь и с тревогой всматриваясь в глаза Мадзи. Через минуту приступ прошел, и больная успокоилась.
- Не хочу залеживаться в больнице. Ох, в деревню бы мне! Я уверена, что за неделю поправилась бы, и тогда меня ждет бешеный успех! Все театры будут упрашивать, чтобы я у них пела. Вы даже не представляете, какой у меня теперь стал голос. Раз я пропела здесь несколько тактов "Жаворонком звонким...", так старуха и ее пациентки были в восторге: "Какой дивный голос!" А я разревелась, как маленькая.
- Вы берегите себя, не утомляйтесь, - робко посоветовала Мадзя.
- Меня это не утомляет, ничуть! - возбужденно продолжала Стелла; скулы у нее покрылись багровыми пятнами, губы стали ярко-красными. - На недельку бы в деревню, и тогда... вот увидите! За каждый рубль, который я должна людям, я верну сто. Европу, всю Европу объеду... и снова буду счастлива, как прежде!
- Вы были счастливы? - с удивлением спросила Мадзя.
- Еще бы! Да разве я могла бы выдержать здесь, если бы воспоминания не скрашивали жизнь в этом ужасном логове?! Я не вижу этих мерзких стен, этой дверцы, как в мышеловке. Я вижу зал, битком набитый публикой, мне бросают букеты, на лицах мужчин восхищение, женщины кривятся от зависти... А какие аплодисменты! Бис, бис! Браво, Стелла! А этот мой тиран - он всегда завидовал моему успеху!.. Ах, вы не знаете, что значит быть артисткой! Это такой волшебный мир, такой рай! Стоит один раз его увидеть, и нипочем тебе годы страданий! Ах, только бы один годик успеха в больших театрах, а потом можно и умереть... в последнем акте... среди букетов...
Она упала на постель.
- Сударыня, - сказала вдруг она, - слушайте, слушайте! Сейчас вы услышите то, за что меня осыпали бы золотом.
И очень слабым, но удивительно приятным голосом она принялась напевать:
"В Фуле жил... да был король... Он до самой... хранил кубок золотой..."
Она закрыла глаза и умолкла. В это время со стуком отодвинулась дверь, и вошла пани Туркавец.
- Нечего тут шуметь!
- Но ведь она в обмороке, - сказала перепуганная Мадзя.
Пани Туркавец нагнулась к больной.
- Э-э, вовсе нет! Она уснула. Еще, чего доброго, сном праведных тут у меня уснет!
- Надо отвезти ее в больницу, - прошептала Мадзя. - Позаботьтесь об этом, пожалуйста, расходы я оплачу.
Пани Туркавец, покачав головой, посмотрела на Мадзю.
- Во-первых, - сказала она, не думая понижать голос, - ни в одной больнице ее не примут. Во-вторых, она не доедет, а в-третьих, она и здесь может преспокойно умереть.
Не помня себя от горя, Мадзя вышла из клетушка на лестницу; пани Туркавец поспешила за ней.
- Самочувствие у нее неплохое, - сказала Мадзя, немного придя в себя.
- Что там самочувствие, милая барышня! - возразила хозяйка заведения. Ведь у нее и кусочка легких не осталось! Наш фельдшер, как может, поддерживает ее, но, право, жалко смотреть, как она мучается. И недели не протянет.
Мадзю бросило в дрожь; простившись с хозяйкой, она пообещала прийти завтра. В знак глубокого уважения пани Туркавец взяла ее под руку и стала осторожно сводить с лестницы.
- Гиблое дело, барышня! - говорила хозяйка. - Как запоет, так совсем забывается, а когда в сознании, так тоже не в своем уме. Неделька-другая, и конец. Прошу не забывать. После Михайлова дня я переезжаю вон в тот большой дом. Целую ручки, милая барышня!
Мадзя была так подавлена всем увиденным, что, очутившись на улице, решила не думать ни о Стелле, ни о заведении пани Туркавец.
Во время разговора со Стеллой Мадзе вспомнилась мать Аполлония, старая монахиня, с которой она познакомилась в доме Корковичей. Мадзя до сих пор не навестила старушку, хотя та от души приглашала ее. Зато теперь она зайдет к ней и будет заклинать ее памятью своей бабушки Виктории, чтобы монахини позаботились о Стелле и ее дочурке.
Деньги даст она, Мадзя. Сто, даже двести рублей. Даже все те деньги, которые отложил для нее отец. Но вырвать больную из этого вертепа, взять на себя заботу о ней и о ребенке - нет, с этим Мадзе не справиться.
Впервые в жизни Мадзя столкнулась с такой задачей, перед которой ее ум и мужество были бессильны. Сердце всегда влекло ее к беднякам, к отверженным, но то горе, которое она увидела у пани Туркавец, вызвало у нее невыразимое отвращение.
Именно там, среди этой духоты, слушая стоны неизвестной женщины и бред угасающей певицы, она вполне постигла философию пана Казимежа, его слова о том, что человек - это скопление молекул железа, фосфора и жиров, которые превращаются в ничто. Должны превратиться в ничто! Если хочешь это понять, не смотри на людей здоровых, работающих и улыбающихся, а разыщи тех, кто в муках дает начало новой жизни, или погибает, распевая в горячке и бредя триумфами.
Знакомый голос прервал размышления Мадзи:
