- Да, но ее не исключили только благодаря мне. Я просила об этом пани Ляттер, она исполнила мою просьбу, и я должна отблагодарить ее. А я умею быть благодарной, панна Магдалена...
Мадзе пришло тут в голову, что она где-то слышала похожий голос... Ах, да! Таким голосом говорит один из комических актеров, и, быть может, поэтому панна Клара показалась Мадзе в эту минуту очень трагической.
- А знаете ли вы об этой... ну, как ее... Иоанне? - продолжала панна Говард.
- Знаю, что вчера она не хотела разговаривать со мной, а сегодня не поздоровалась, впрочем, это меня совсем не трогает, - ответила Мадзя.
- Вчера пани Ляттер предупредила эту... классную даму, эту... нашу сослуживицу, - о, я содрогаюсь от отвращения! - что с первого февраля она увольняется. Конечно, пани Ляттер уплатит ей за целую четверть.
- Так все это неправда с паном Казимежем? - воскликнула Мадзя, краснея. - Вечно на него наговаривают.
Панна Говард бросила на Мадзю величественный взгляд.
- Пойдемте, - сказала она, - я тороплюсь на урок... Меня поражает ваша наивность, панна Магдалена!
И ни слова больше. Так Мадзя и не узнала, насколько несправедливы сплетни о пане Казимеже.
Глава пятнадцатая
Пан Згерский пьян
На пятый день после визита Мельницкого, около часу дня, Станислав и панна Марта под личным наблюдением пани Ляттер сервировали в столовой изысканный завтрак.
- Сельди и кофе, - говорила пани Ляттер, - поставьте, панна Марта, с той стороны, там, где стоит водка.
- Устрицы на буфете? - спросила панна Марта.
- Нет, нет. Устрицы Станислав откроет, когда войдет пан Згерский... А вот, кажется, и он! - прибавила пани Ляттер, услышав звонок, - Михал в прихожей?
Она вышла в кабинет. Станислав бросил взгляд на панну Марту, та опустила глаза.
- Хорошо такому вот, - пробормотал лакей.
- Никто, пан Станислав, вас не спрашивает, кому здесь хорошо, кому плохо, - проворчала в ответ хозяйка пансиона. - Нет ничего хуже, когда прислуга распускает язык, сплетен от этого, как блох в опилках. Надо быть поумнее и не тыкать носа в чужое просо.
- Ну-ну! - воскликнул старый лакей, хватаясь руками за голову, и выбежал вон.
Тем временем в кабинет пани Ляттер вошел долгожданный гость, пан Згерский. Это был невысокого роста, уже несколько обрюзглый мужчина, лет пятидесяти с хвостиком; огромная лысина все заметней оттесняла у него на голове остатки седеющих волос. Одет он был скромно, но элегантно; красивое когда-то лицо выражало добродушие, но его портили маленькие и подвижные черные глазки.
- Я, как всегда, минута в минуту? - воскликнул гость, держа в руках часы. Затем он сердечно пожал пани Ляттер руку.
- Я не должна была бы с вами здороваться, - возразила пани Ляттер, окинув его огненным взглядом. - Три месяца! Слышите: три месяца!
- Разве только три? Мне они показались вечностью!
- Лицемер!
- Что ж, будем откровенны, - с улыбкой продолжал гость. - Когда я не вижу вас, я говорю себе: хорошо, а увижу, думаю: а так все же лучше. Вот почему я до сих пор не был у вас. К тому же на святки я уезжал в деревню. Вы, сударыня, не собираетесь в деревню? - спросил он с ударением.
- В какую деревню? Когда?
- Ах, как жаль, сударыня! Когда я летом бываю в деревне, я говорю себе: деревня никогда не может быть прекрасней; но сейчас я убедился, что деревня прекраснее всего - зимой. Это волшебство, сударыня, настоящее волшебство! Земля подобна сказочной спящей королевне...
Можно было бы поверить искренности этих речей, если бы не бегающие черные глазки Згерского, которые вечно чего-то искали и вечно старались что-то утаить. Можно было бы подумать, что и пани Ляттер слушает его с упоением, если бы в ее томных глазах не мелькала порой искра подозрительности.
Оптимисту Згерский мог показаться гостем, который является на завтрак с некоторым запасом поэтических банальностей; пессимисту он мог показаться темным человеком, который опутывает все сетью тайных интриг. Первый осудил бы пани Ляттер за то, что она боится от дружеского расположения перейти к любви, второй подметил бы, что она не очень доверяет Згерскому, даже опасается его.
Но если бы кто-нибудь мог уловить голоса, звучавшие в их душах, то поразился бы, услышав следующие монологи.
"Я уверен, что под маской симпатии она побаивается меня и что-то подозревает. Но она изящная женщина", - говорил про себя довольный Згерский.
"Он воображает, что я верю в его ловкость и хитрость. Что поделаешь, мне нужны деньги", - говорила пани Ляттер.
- Если вам представится возможность уехать в деревню, а у меня предчувствие, что так оно и будет, уезжайте на годик, чтобы увидеть деревню зимой, - сказал Згерский, подчеркивая отдельные слова и многозначительно поглядывая на собеседницу.
- Я в деревню? Вы шутите, сударь! А пансион?
- Я понимаю, - продолжал Згерский, нежно заглядывая ей в глаза, - что на вас возложены великие гражданские обязанности. Нет нужды объяснять, как я к ним отношусь. Но боже мой, всякий человек имеет право на маленькое личное счастье, а вы, сударыня, больше, чем кто-либо.
