На стол поставили даже кипящий самовар на случай, если майор захочет чаю, и докторша самолично принесла из буфета бутылку белого арака, чтобы она была под рукой, если майору вздумается вдруг выпить чаю с араком. В кухне и в кладовой, в саду и в беседке раздавался голос докторши, склонявшей во всех падежах: пан майор, пана майора, пану майору…
Бедная панна Цецилия, на которую майор время от времени бросал, по мнению докторши, наглые взгляды, то бледнела, то краснела, посматривая украдкой из-под длинных ресниц на ужасного старика, который во вред ее брату пропагандировал реформаторские пилюли, а у иксиновских детей пользовался славой не то людоеда, не то трубочиста.
Когда докторша налила кофе, майор поглядел на сидевшего рядом с ним Ментлевича и сказал:
— Что это ты вырядился, как мамка? Воротник распялил, прямо пупок видно…
Панна Цецилия невольно шепнула: «Ах!» — а докторша торопливо сказала:
— Не хотите ли, пан майор, калачика? Еще тепленький! Панна Цецилия, намажьте, пожалуйста, булочку пану майору…
Майор, которому так деликатно напомнили о присутствии панны Цецилии, смутился и с неприязнью отвернулся от Ментлевича, по чьей вине он при девушках вымолвил неприличное слово.
Тем временем послушная панна Цецилия начала намазывать маслом булку. Однако она была так смущена, что уронила нож, смяла булку и чуть не опрокинула стаканы с кофе. Чтобы ободрить ее, майор спросил:
— Что же это вы выгоняете своего провизора?
В первую минуту панна Цецилия просто не поверила, что это майор обращается к ней. Сообразив, однако, по взгляду докторши, что это действительно так, она собралась с духом и ответила:
— Да, брат расстается с паном Файковским.
— Первый раз должен признать, что он прав, — сказал майор, чтобы совсем завоевать расположение панны Цецилии. — Такие скандалы устраивать в семейном доме!
— Брат говорил, что пан Файковский не может работать в аптеке, потому что он лунатик.
— Неужели? — воскликнула Мадзя. — Он ходит по крышам?
— Представьте себе, позапрошлой ночью он в кухню, на второй этаж, пробрался через окно по карнизу.
— Какое счастье, что он не попал к вам! — вздохнула с облегчением Мадзя.
— Мадзя! — сказала докторша.
— Я, — продолжала панна Цецилия, — умерла бы со страху. Ведь кричать было бы нельзя, он проснулся бы и упал.
— Принеси-ка нам, Мадзя, шахматы, — попросил майор. Он торжествующе посмотрел на докторшу, которая готова была обнять его за такт и находчивость.
— А может, сегодня вы не будете играть? — сказала докторша, когда Мадзя вернулась с шахматами. — Нам ведь надо посоветоваться.
— Не будем же мы советоваться ночь напролет, — проворчал майор. — Мы ведь не лунатики.
Все это время пан Ментлевич краснел, как барышня. Его смущал и случай с паном Файковским, и собственный воротничок, который решительно показался ему слишком широким. Гирлянду на шее из крапивы и чертополоха предпочел бы сейчас несчастный Ментлевич этому подлому воротничку. Всякий раз, когда на него смотрела одна из барышень, он вспоминал о той части своего тела, которую с такой грубой откровенностью назвал майор.
Когда убрали со стола и майор принялся набивать трубку табаком из своего шитого кисета, докторша, вздыхая, спросила:
— Что вы думаете, пан майор, о новом капризе Мадзи? Надоел ей пансион, хочет ехать в Варшаву.
— Силком ее не удержишь, — ответил майор.
— Однако же родительская власть… — вмешался ксендз.
— Панне Магдалене и думать об этом нельзя, — подхватил Ментлевич. — Весь город удивлен, начальник земской стражи говорил мне, что это просто ни на что не похоже, и сам уездный начальник прекратил прием, когда узнал об этом. Он расхаживал по кабинету, заложив руки за спину, и все говорил про себя: «Так! так!..»
— Слышишь, Мадзя, — подняв вверх палец, произнесла докторша.
— Жаль, что вы сразу не пригласили начальника земской стражи, если он должен решать вопрос о будущности Мадзи, — проворчал майор.
— Но общественное мнение, пан майор! — воскликнул Ментлевич.
— Она почти заключила условия, — вставила докторша.
— Повиновение родителям — святой долг детей, — прибавил ксендз.
— Почему ты не хочешь открывать пансион? — спросил майор у Мадзи.
— Дело в том, пан майор, — начала Мадзя, — что у здешнего учителя жена, пятеро детей и бабушка. А жалованья он получает сто пятьдесят рублей в год…
— Короче, — остановил ее майор.
— Я коротко говорю. Двадцать рублей в месяц учитель подрабатывает частными уроками. Но, пан майор, его ученицы хотят теперь перейти ко мне, и учитель теряет свои двадцать рублей в месяц, он вынужден поэтому отослать жену с тремя детьми в деревню.
— Ну, а ты почему хочешь уехать? — допытывался майор. — У тебя-то есть ученицы…
— Да…
— Так открывай пансион.
— Я не могу разрушать жизнь учителя, не могу отрывать детей от матери и отца. Разве это будет справедливо, если после стольких лет работы человек пропадет…
— Бжозовский не был так щепетилен с твоим отцом, — прервала Мадзю докторша.
— Может, у доктора Бжозовского не было другого места. А мне предлагают прекрасные условия в Варшаве.
