— Чутко, сыне мой, чутко, — и многознающий начетчик-старец стал в убедительных словах рассказывать усевшемуся на лежанку гостю о том, что уже на его памятях четырежды объявлялись под именем императора Петра III какие-то люди-человеки. Но по малому ли уму своему или по воле Божией самозванцы те всякий раз были уловляемы. Вот и последний самозванец в городе Царицыне, тому назад всего четыре месяца, был схвачен, но будто бы бежал, только нам плохо в сие верится. Скорей всего — самозванца задавили палачи.
— Самозванец, не настоящий? — дыша сквозь ноздри и колупая мозоли на ногах, спросил с лежанки Пугачев.
— Да, сыне мой, мнится мне — не настоящий. А настоящий — может, и жив, может, Петра Федорыча Бог спас. Ну да жив ли, не жив ли, не нам знать, а только народ ждет его с упованием, и народу все едино — царь али самозванец, лишь бы заодно с ним был. И то сказать: народ похощет — любого вождем своим сотворит!
Пугачев выпучил глаза на Филарета, замер. Наступило молчание.
Но вот встал в дверях брат Пантелей.
— Обоз пришел с Яицкого городка, отец игумен, — сказал он, отдавая поясной поклон игумену. — Казаки рыбкой да икоркой кланяются святой обители твоей. Выгружать благословишь?
— На ключи. Я помедля выйду.
Слово «икорка» вызвало в Емельяне Пугачеве вкусовое ощущение; ему захотелось есть, на минуту он позабыл о самозванце, но все же, превозмогая чувство голода, сказал:
— Чудно все это, отец честной игумен. Чудны слова твои… Похощет народ, любого вождем над собой сделает… А ежели… самозванный он, вождь-то?.. Разжуй, старец ангельский, чтоб в мысль мне пало.
Старец взглянул в суровое лицо гостя и, подойдя к нему, спросил:
— Грамотен ли ты, чадо?
— Нет, темный, — глухо ответил Пугачев.
— И читать по-печатному не маракуешь?
— По-печатному — могу. А вот писать…
Старец вздохнул, сказал:
— Вопрошаешь меня о самозванцах. Изволь, обскажу… Самозванцев много на Руси было о всяку пору. Но главные суть — два ложных объявленца: два Дмитрия. Сие в досюльные времена началось, в смутную годину, при царе Годунове Борисе… А как помре Борис, сын его, вьюноша Федор, вступил на царство. Ну, Лжедимитрий Первый и сковырнул законного царя Федора и сам сел царствовать…
— И долго он в царях ходил?
— Нет, не долго. Наущенный боярами, народ дознался, что не царь он да что латинскую веру ввести умыслил, растерзал его.
— Ишь ты, — задумчиво сказал Пугачев. — Стало, не угодил народу. — И неожиданно, просящим голосом: — Старец ангельский, попитал бы ты меня трохи-трохи. Животы подвело… Спроворь, пожалуй.
— Добро, добро, — старец подхватил Пугачева под руку и повел трапезовать.
В кухне жарко. Хозяин и гость разделись до рубах. За столом, покрытым чистой браной скатертью, сидели два бородатых казака. Они вскочили, бухнулись Филарету в ноги. Обняв казаков, он благословил их.
Голодный Пугачев дорвался до осетровой икры. Он наложил ее стогом в оловянную тарелку, накрошил луку и давай есть икру большой деревянной ложкой, словно кашу. Но вот горбоносый, чубатый сотник Терентьев, степенно оглаживая бороду, завел речь. Пугачев сразу оживился.
Терентьев подробно рассказал о последней кровавой схватке, когда беднота на богачей поднялась, казенного генерала убили, войскового атамана Петра Тамбовцева убили, а с ним еще четырех старшин.
Пугачев, слушая, то и дело задавал вопросы, ему хотелось все знать до подоплеки.
— Любопытен и жаден ты, в корень смотришь. Сие зело одобрительно, — похвалил его Филарет. — Хлебай уху.
Казаки говорили:
— Великое разорение у нас… Многих похватали, казни ждут. Умышляли мы всем войскам бежать в Астрабад, да генерал Фрейман повернул нас…
— Нет, — сказал Пугачев, — не в Астрабад, а куда бежал Некрасов[71], вот туда надо, на Кубань-реку… Там наши донцы примут вас и не покашляют.
— Да мы бы не прочь и ныне туда утечь, да с чем? Ни денег, ни человека-знатеца нет, — проговорил Терентьев.
— Деньги есть, — не задумываясь, хвастливо сказал Пугачев и приосанился. — У меня на все войско хватит. И места те я знаю хорошо. А вам, казаки-молодцы, атамана треба доброго, вот чего.
Все уставились на Пугачева. Проницательный Филарет, взглянув Пугачеву в глаза, с лукавым недоверием спросил:
— Откуда ж у тебя, чадо, деньги столь великие?
— Это — мое дело, — помедля, ответил Пугачев загадочно. Филарет ухмыльнулся в черные усы. Пугачев деловито продолжал:
— Ладно, господа казаки… Я, как-нито, смахаю на Яик лично, рыбы мне надобно трохи-трохи купить да икры. Там разведаю, чем дышите. И вы уж не оставьте меня, буде нуждица придет насчет… рыбы-то.
В церковке зазвонили к повечерию. Игумен Филарет с казаками пошли молиться. Пугачев улегся спать.
