— Мотив — поход в Данию, всенародный молебен, парад, что-нибудь в этом роде. А там — видно будет. Арестовать можно в спальне, в постели, ночью. И да поможет нам Бог… — мрачно закончил Панин.
— Бог и… молодцы-гвардейцы! — с бодрой веселостью подхватил гетман.
Спустя два часа Никита Иванович Панин вел такую же беседу с князем Волконским. Казалось, все сулило удачу, Панин мог спокойно ожидать грядущих событий.
События развернулись неожиданно и совсем не так, как предполагала сторона Екатерины.
Главный зачинщик придворной трагикомедии был случай.
Исторический маскарад начался случаем внезапным: вечером 27 июня, то есть спустя два дня после свидания Разумовского с Паниным, был арестован капитан Пассек, один из немногих главарей дворцового переворота. Этот случай сразу поставил на ноги всех заговорщиков, в особенности собутыльников Пассека — отчаянных братьев Орловых. Что делать? А ну как Пассек под пыткой откроет все нити заговора? Тогда головы полетят с плеч, как кочны. Тогда, пожалуй, и «матушке» несдобровать. Сначала все растерялись, казалось, ничего приготовлено не было, «случай» застал всех врасплох.
Григорий Орлов в поисках Н. И. Панина примчался к княгине Дашковой, его племяннице. Панин как раз сидел у нее.
— Пассек арестован, — с мужеством заявил Орлов.
Екатерина Дашкова вскочила, схватилась за голову, стала метаться от Панина к Орлову. Лицо ее побелело.
— Успокойтесь, княгинюшка, — спокойно сказал Панин. — Ну арестован. Ну что ж из того? Начудил чего-нибудь по службе, вот и посадили…
— О, если б так! — трагически заламывая руки и в то же время ловя свое изображение в настенном зеркале, восклицала Дашкова. — Нет, дядя, ошибаетесь, Пассек арестован по приказу государя. Он на допросе может всех нас выдать с головой! Григорий Григорьевич… Пришло время немедля начинать восстание.
— Друг мой, — перебил ее Панин и принялся резонерствовать: — Я считаю вас за пламенную патриотку. Вы, знаю, чужды личных, честолюбивых расчетов. Но… Какое восстание? Надо сперва все толком разузнать, взвесить обстоятельства, а не с бухты-барахты. Во-первых, за что арестован Пассек, во-вторых, каково настроение на сей день в гвардейских полках…
— Настроение крепкое, — в свою очередь перебил Панина Григорий Орлов. Он стоял возле секретера, откинув назад красивую голову, и время от времени хитрым прищуром насмешливо взглядывал в сторону хозяйки. — Солдаты молодцы. Давно готовы. Да вот вам: я только что повстречал унтер-офицера Гаврилу Державина. У него из-под подушки деньги хапнули в казарме. Он выбежал ловить вора, глядит: кучка солдат его полка горланит во дворе: «Пусть только наш полк выйдет в поход в Данию, мы кой-кого спросим, куда нас ведут… Не пойдем… Мы нашу матушку не оставим, мы рады служить ей!» Таких казусов хоть отбавляй…
Дашкова звонко, как ребенок, засмеялась, забила в ладоши:
— Браво, браво! Слышите, Никита Иваныч, слышите?.. Ах вы, телепень! Ну, до чего же, дядечка, вы медлительный. Кунктатор вы! Больше огня, дядечка… Надо действовать!
Панин поморщился и, прикрывшись рукавом кафтана, аппетитно зевнул.
— В жизни — осмотрительность первое дело, молодая княгинюшка, — сказал и поднялся. — А в политике — хладнокровие первейшее правило.
Он вернулся в Зимний дворец поздно вечером, выпил стакан брусничной воды и сразу же завалился спать. Им все обдумано до мельчайших подробностей, тайные распоряжения давным-давно сделаны. Теперь можно всхрапнуть.
В тот же час легла спать в Петергофе, в низеньком длинном Монплезире, и царица Екатерина.
Княгине Дашковой вскоре принесли от портного мужской костюм. Стала примерять, вертелась перед зеркалом. Здесь режет, там жмет, шагать непривычно. Разделась, глазки слипались, мужа нет, наскоро помолилась перед образом: «Господи, пошли мне мужество для предстоящего дела. Помоги двум Екатеринам, рабам твоим». Пылкая почитательница Вольтера, она в Бога верила условно, но надвигается момент исключительный, надо напрячь все душевные силы. Легла в постель. Чтоб не разболелась у княгини голова, горничная убрала из спальни большущий букет жасмина, тот, что преподнес Панин.
— Покойной ночи, ваше сиятельство!
— Покойной ночи, Лизетт! Приготовьте мне костюм, ботфорты и плащ. Если кто постучится хоть в самую глухую ночь, сию же минуту будить меня… И скажите в конюшне, чтоб все было наготове.
Утомленная необычайными треволнениями, она вытянулась, тотчас крепко заснула и благополучно проспала все, к чему так страстно стремилась ее романтическая натура.
Молодую Дашкову подняли на ноги уже в новом царствовании.
Но гвардейцы в ту ночь не спали.
Не спал в Ораниенбауме и царь Петр.
