В книгу Евгения Брейдо вошли небольшой роман и три рассказа. Роман о любви, эмиграции, наполеоновских войнах, странном переплетении судеб. В рассказах Франция Наполеона сменяется Анжуйской империей Ричарда Львиное Сердце, чтобы тут же обернуться Россией Петра Великого. Судьбы обычных и необычных людей неотделимы от главных событий эпохи, а их жизнь, любовь и смерть, собственно, и являются Историей.
Вечер тянулся невыносимо за полночь. Приходили друзья и какие-то малознакомые люди, бодро говорили, скрывая растерянность. Бесконечно прощались. Куда он уезжает, зачем, стало в конце концов непонятно и ему самому – как можно терять все привычное, любимое и уезжать в никуда. Чемодан стоял посреди комнаты открытым укором – все оставалось, как было, кроме него. Он потихоньку подкладывал туда книг – будто фараону в загробную жизнь. Да что книги! Он уезжал без нее! Оставлял ее в темной зимней Москве. Как смел он ее оставлять!
Представить не мог, что произойдет там, в аэропорту, который обычно так любил: сегодня это не было приключением, путешествием, а только жалкой тоской, которую ни за что нельзя показать. Хорошо, хоть туман в голове, так легче.
Как будто она не видит в его глазах тоски, как будто ее не бьет та же самая дрожь. Боже, что они делают, как они могут крушить то, что создавали с такой радостью и азартом. Но ведь всего на месяц, или на три, или на полгода.
Не поддавайтесь на искушения. Не разрушайте сами свою жизнь и не давайте никому ее разрушить, чем бы вам ни угрожали, что бы ни сулили. Она отомстит.
Пророческие строчки предательски крутились в голове: «Кто может знать при слове расставанье, какая нам разлука предстоит…» Гнал их, но стихи возвращались, вертелись на языке. И как эхо, уловил те же слова в едва слышном ее шепоте.
В аэропорту была особая суета, какая всегда бывает среди большого числа отъезжающих, от этого стало легче. На паспортном контроле все снова сжалось внутри. Там впереди какая-то другая жизнь, ну скорее, полжизни. А если он останется донашивать оставшуюся половину один? Нужна ли она ему?
Пришло мгновение, секунда, ничем не выделяющаяся среди бесчисленных ее товарок, когда они должны были расстаться. Дальше она идти не могла. В какой-то момент объятие распалось, губы оторвались от губ, осталось только послевкусие. И он бессмысленно пошел вперед сквозь металлоискатель, с дурманом в голове и пеленой перед глазами, окончательно ничего не понимая, пошел просто потому, что не разучился в тот момент ходить.
Потом как-то вошел в самолет, к кому-то обращался на ломаном английском.
Они вроде бы обо всем договорились, все решили, но это больше походило на клятвы любовников, чем на семейные планы. Их семья и была союзом влюбленных, ежедневные рутинные обязанности никогда не скрепляли ее, оба занимались бытом с тихой ненавистью, просто чтобы быть от него свободными. И быт незаметно мстил – отсутствием уюта и семейных привычек, общих любимых вещей. Их дом был бесконечным разговором обо всем от античной поэзии до текущей политики, как было принято на кухнях той поры, он был где угодно, но обычного дома, с общими радостями и заботами, у них не было. Как не было общих детей.
Год назад она неожиданно для себя поняла, что беременна. Недели две мучилась, сказать – не сказать. Он увлеченно писал статьи с приятелями – соавторами, уезжал на какую-то конференцию. Хотя он всегда говорил, что хочет ребенка, но вот представить себе пеленки, крики, безумную усталость первых месяцев материнства в их жизненном укладе она не могла. Можно ли в их возрасте поменять этот привычный любимый ими уклад? Да и зачем? Все как-то вроде бы сложилось. Есть дети от прежних браков. Как это отразится на них? И это их вечное, привычное уже, как старые тапки, безденежье. Так ничего и не сказала. Наверное, должна была сказать. Она думала об этом сейчас, глядя, как он переходит границу. Что меньше было похоже на границу, чем этот юный паренек в зеленой фуражке, еле заметный в своей стеклянной будке? Для них границей были бесконечные столбы с колючей проволокой и автоматчики на вышках, которых они, правда, никогда не видели, но представляли очень ясно по рассказам и фильмам. Граница лагеря, а не страны.
Что-то должно было произойти, не мог этот полет кончиться благополучно. С какой-то почти надеждой он то и дело заглядывал в проход между креслами, по которому сновали отутюженные блестящие стюардессы. Но в проходе все было как обычно, а в иллюминаторах и вовсе ничего – воздух. Они летели над Атлантикой.
Он вдруг ощутил себя никем и нигде – в небе, в воздухе над планетой, без языка, без любви.
Он вошел в самолет одним человеком, а вот кем выйдет?
Ему показалось, что-то все же произошло в проходе. Чаще забегали стюардессы с испуганными глазами, отутюженность как-то поблекла. Какие-то слова из кабины пилотов прошелестели в салон: «координаты, курс, где же мы, черт возьми?!» Это была еще не паника, а то, что предшествует ей, – растерянность.
Вдруг возникло ее лицо – зеленые глаза с копной черных волос, и голос где-то рядом:
– Что ты делаешь? Мы же так никогда не увидимся.
– Я ничего не делаю, – возразил он. – Сам не понимаю. Просто у меня в голове возникли эти стихи.
