— Застрелился, бедняга, будто место освободил. Ведь в том же году и чуть ли не в этот же день в моравском городишке Восковиц родился мальчик, Авраам Тихо, которому суждено было купить этот дом и прожить в нем с Анной счастливо сорок лет.
— А вы их знали? — спросила я.
— Конечно… Доктора Тихо знали не только на Ближнем Востоке. Он ведь значительно поубавил здесь трахомы. К нему приезжали даже из Индии… Они устраивали милые приемы, я иногда здесь бывал. В последние его годы доктор был уже тяжко болен, практически недвижен, и Анна старалась хоть чем-то украсить его жизнь. Она пережила его на целых двадцать лет.
— Она действительно готовила штрудл?
Старик улыбнулся:
— О, не помню. Не думаю. Тогда для этого существовали кухарки.
Яков Моисеевич перевел светлый старческий взгляд на стол, где лежала стопка «Бюллетеней», и как бы очнулся.
— Да! Так вот, полагаю, надо бы представить вашу творческую группу членам ЦЕНТРА. Сколько человек в совете директоров «Джерузалем паблишинг корпорейшн»?
Я внимательно и ласково посмотрела ему в глаза.
— Яков Моисеевич, — сказала я. — Не так торжественно, умоляю вас. За вывеской, название которой вы проговариваете, обаятельно грассируя, скрываются — хотя и вовсе не скрываются — двое джентльменов удачи: я и Витя, мой график. И мы, ей-богу, можем делать вам приличную газету, если вы не станете сильно сопротивляться.
— По этому поводу мы и должны начать настоятельные, но осторожные переговоры с ЦЕНТРОМ.
— Это звучит загадочно, — заметила я.
— О, вы не должны тревожиться. Все — милейшие люди весьма преклонного возраста… Видите ли, смысл жизни они видят в сохранении связей между членами нашей общины. И вот этот «Бюллетень» — тоже часть их жизни.
Я понимаю, он выглядит несколько… несовременно. Может быть, поэтому в последнее время подписка на него сильно упала. Тут, конечно же, и естественные причины: многие из стариков уже покинули наши ряды, а дети и внуки, знаете ли, читают уже на иврите, английском… Но люди, о которых я упомянул с величайшим, поверьте мне, уважением, — собственноручно делают наш «Бюллетень» с тридцать девятого — да-да, милая! — с тридцать девятого года. Это их детище. Вы понимаете, что я хочу сказать?
Я не ответила. Было бы неделикатно говорить Якову Моисеевичу, что, прежде чем обращаться к нам с предложением реорганизовать китайское детище, следовало бы тихо удавить его папаш.
— Но ведь это хлам, Яков Моисеевич, — проникновенно сказала я, — хлам, неинтересный даже этнографам, поскольку вы не китайцы, а очередные евреи с очередным плачем на реках вавилонских. Послушайте, дайте нам в руки этот труп, мы вернем его к жизни. Его будут читать не только ваши китайцы, дети китайцев и внуки китайцев. Мы вытянем вас из стоячего болота умирающих воспоминаний, мы повернем вас к миру и заставим, чтобы мир обратил на вас пристальный взор! Литература, политика, полемические статьи…
— Боюсь, что ЦЕНТР не воспримет этой идеи, — проговорил он озабоченно. Провалиться мне на месте, он так и называл эту тель-авивскую престарелую компашку: ЦЕНТР!
Я ласково спросила:
— А похерить ЦЕНТР?
— Не удастся, — вздохнул он. — Средства сосредоточены в руках Мориса Лурье, нашего председателя. Он человек с принципами.
— Эх, Яков Моисеевич, — сказала я, — генетическая предопределенность, робость роковая… Ваш отец, богач, владелец предприятий, угольных копей и парохода, бежал, все бросив, испугавшись судьбы. А мой дед, голодранец и хулиган, остался в России и сражался — не важно, с каким успехом — за счастье русского народа…
— …что не отменяет того неоспоримого факта, — задумчиво заметил он, — что оба мы с вами сидим сейчас, в пять тысяч семьсот пятьдесят восьмом году от сотворения мира, в городе Иерушалаиме, где и положено нам с вами сидеть…
— …что не отменяет того неоспоримого факта, что все-таки вы нанимаете меня, а не наоборот, — сказала я. — Та же генетическая предопределенность, только иной поворот сюжета, м-м?
Он подозвал официанта, и на мое порывистое движение достать из сумки кошелек, успокаивающе поднял ладонь. Затем встал, надел висевшую на спинке стула куртку, основательно приладил на голове кожаную кепочку и сразу из разряда дореволюционных русских интеллигентов перешел в разряд еврейских мастеровых. Я подумала, что в процессе нашей долгой беседы он становился все ближе к народу, и улыбнулась этой странной мысли. Во всяком случае, кепочка делала его проще, много проще.
— А вот этот ваш… вы сказали… Витя? — спросил он, и в голосе его угадывалась тревога.
— Я его подготовлю! — торопливо заверила я, не вдаваясь в подробности, что сие значит. — На переговоры мы приедем вдвоем. Как я поняла, офис вашей организации находится в Тель-Авиве?
— Да, — сказал он. — И поверьте, мне тоже придется их подготовить.
Так началась эта идиотская эпопея, которая, собственно, ничем и не закончилась, но в то время мы с Витей смотрели в будущее с наивной надеждой детей, не подозревающих о том, что жизнь конечна в любом ее проявлении.
