Иногда примут в фирму, где я сейчас работаю, новенькую, совсем непохожую на Эмму (как сама Эмма вовсе не была похожа на Nicole Kidman), и что-то екнет в душе, и я подтянусь, увлекусь, придирчивее отнесусь в ближайшие дни к своему гардеробу. А она, ощутив вдруг мой не вовремя отведенный взгляд как красный лучик лазерного прицела на шее, на лбу, обеспокоится – зачем этот странный взгляд диковинной птицы с круглым глазом? И я почувствую себя так, будто пытался влезть на голую ледяную горку. Спохватываюсь, что и случись чудо, уже просто физически не пройти мне с новенькой всего того длиннейшего пути, по которому на аркане протащил «Мак-Фатум» мое чувство к Эмме. На брюхе сползаю я с холодного скользкого холма, и все, чего хочется мне, – разве что сесть перед ними обеими – новенькой в фирме и ледяной горкой – у подножия их, и рассказать им обеим всю, с самого начала, долгую историю моей любви к Эмме.
Порою мне чудится, что где-то рядом существует некая неабстрактная женщина, которой скучно и которую я мог бы развеселить. Но все сделалось для меня меньше, лишенным волшебства большого чувства, его чистоты. Мое представление об Эмме, мои воспоминания о ней – одухотворены и в этом смысле даже кажутся мне бессмертными. Я умиляюсь, упиваюсь и одновременно потешаюсь над собой, но никогда не отказываюсь от фантазии, согласно которой в ином измерении, в некоем «одухотворенном космосе», в ином трансцендентном бытии (у вас, наверное, имеются в запасе и другие слова и названия для омывающего душу светлого течения) я буду каким-то образом близко связан с Эммой, буду наблюдать бесконечно, как она разглядывает Шарля, вертя скакалку, чинит замок молнии моей куртки, поднимается от моря к дороге, к автобусу, потешается надо мною в постели.
Лежа под простыней, под одеялом, закрывая глаза, пытаюсь вспомнить интимные взлеты, которые особенно дороги, – когда становилось ясно, что удалось по-настоящему расшевелить-разогреть невыносимую Эмму. Когда потерю ею контроля над собой выдавали вдруг подавшиеся вперед плечи... судорога ее ладоней, упершихся в мои... напор ее талии, сдерживаемый мною... когда просила снять оставшиеся на ней... последние уплывающие льдины разморозившейся реки... одежды... один только раз на моей памяти – проступила вдруг, разом, по всему ее хрупкому телу испарина... густой суп... раскушенная надвое крохотная упругая клецка... тонкие картофельные медали... тушенные в сметане... в длинной тарелке закопченная рыба... в корытце из фольги... с чайной ложкой растительного масла на дне... натрое поделенным лимоном... Я задремал. Боже! Думая об Эмме! Проголодался, собирался ни в коем случае не есть после шести, а сколько сейчас? уже двенадцать, чуть-чуть! самую малость, чтобы не завелась тугая пружина... не зазвонил будильник голода в желудке... настырный... даже не бутерброд... мы едем за этой малостью с Эммой... я везу ее на раме велосипеда... одной рукой обнимаю... ощущаю ее мягкость и твердый локоть... вокруг во множестве летают цветные воздушные змеи... легкий хлопок гипсовых перепонок, скрывающих включившийся кондиционер... будто знакомая легкая рука толкнула дверь спальни, сопротивляющуюся из-за низкого давления, вызванного текущим за ней по коридору и лестнице сквозняком.
Мне кажется, если бы Эмма меня зарезала, задушила, я принял бы свое убиение без ужаса, с любовью. А если бы она решила меня застрелить – и вовсе улыбался бы ей.
Эта мысль утром высекла из моего сознания (или подсознания) два веселеньких рассказа. Один из них, сейчас не помню который, я написал в день рождения Эммы. Первый из них, «Пропуск на завод», – единственный, поданный мною от лица женщины, второй, – «Выбор профессии», написан в обычной манере. Вот первый:
«Я в будке сидела на высоком табурете, когда он появился. Сразу почувствовала – сейчас что-то из ряда вон выходящее произойдет. И он меня увидел и ко мне идет.
– Заблудился, кажется, я на вашем заводе, – говорит, оглядывая развалины вокруг.
– Покажите ваш пропуск, пожалуйста, – отвечаю.
Роется в сумке, которая у него на плече. Во внешнем кармашке с молнией сбоку.
– Не лучшее место для хранения серьезных документов, – хмурюсь, – из кармана, который не сверху, а сбоку открывается, могут и документы выпасть, и деньги.
– Ну, деньги я туда не кладу, – смеется, – деньги – внутри, – и хлопает по внушительному пузу своей сумки, а в боковом кармашке что-то уже нащупал и достает.
– Нет, не этот, – улыбается, – этот с прищепкой, на воротник подвешивать, – показывает мне, как пропуск за угол воротника цепляют, – а на ваш завод – только в пластмассовой рамочке, я помню. Вот он! – другой пропуск вылавливает и мне протягивает.
– Это пропуск старого образца, – говорю, – вам нужно сфотографироваться: три фотографии размером 4, и четыре фотографии размером 3.
