В дверь постучали. Это был сосед по лестничной площадке. Славный, добродетельный, непритязательный, обходительный. Только хорошее могу сказать о нем после нескольких лет соседства. Он говорит мне:
– Доктор, нешама! Капара алеха! (выражения, характерные для выходцев из стран Магриба, придающие речи оттенок сердечности – ивр.) Никогда не пробовал этого... но если и сам доктор, и его подруга... то и мне захотелось той лечебной травки, о которой столько разговоров и которую показывают в фильмах по телевизору.
– Но я вовсе не доктор, – ответил я, – с чего ты взял?
– Ты похож на доктора, мотек! (выглядит калькой с английского «Honey!»), – сказал сосед, и против этого мне возражать не захотелось.
– Нет, нет, мы просто смотрим очень смешной русский фильм, там про... ну, неважно. Не дублирован, и титров нет. А этих дел мы не употребляем, мы привычны к винам и коньякам.
– Понимаю, все русские – немножко снобы. – Именно так он охарактеризовал последнее мое заявление.
«Сноб» в устах моего соседа – термин, не относящийся к фальшивой элитарности, скорее – этнический, как можно судить по этой его фразе. Я еще попросил его не обсуждать с моей матерью нашу сегодняшнюю встречу и беседу.
– Фильм не вполне приличный, хотя откровенных сцен в нем нет, – добавил я, и сосед понимающе подмигнул мне. На том и расстались.
– Ты знакома с мужем Бурнизьен? – спросил я, вернувшись к затаившейся во время моих переговоров с соседом Эмме.
– Видела пару раз у нее дома.
– Какой он? Она его любит? – я внутренне поежился от собственного не слишком обдуманного вопроса, как будто вербовавшего Эмму и предлагавшего ей совершить акт шпионажа в доме, куда меня ни разу не приглашали.
– Знаешь, кто ее любимый литературный герой? – вместо ответа спросила Эмма после паузы.
Я пожал плечами.
– Она как-то очень тепло рассуждала о Мите Карамазове.
– ???!!!☺☻☺
– Только муж ее, он такой... интеллектуальный шалопай, очень добрый, мне показалось.
– То есть его можно любить в христианском смысле слова, – обрадовался я своей внезапной догадке, – и по-иудейски немножко тиранить? Любящая еврейская мама и ответственная патронесса-монахиня католического приюта для сирот?
Эмма смеялась, а я гордился своей проницательностью.
– А как с любовью, ну такой... с желанием... до влажных трусиков?
Я перешел границу дозволенного – обращенная ко мне улыбка оставалась мягкой и нетребовательной, но Эмма будто силилась присыпать ее тонко натертым швейцарским нейтралитетом.
– А как его зовут? – я избавил Эмму от ситуации, понуждавшей ее принимать какое-то решение относительно ответа мне или отказа в нем.
– Не знаю, – после заминки удивленно ответила Эмма, и приступ смеха, совершенно сумасшедшего, напал на нас обоих.
– Ну, и что тут смешного? – мне удалось, внезапно перестав смеяться, очень похоже воспроизвести интонацию Бурнизьен, с которой она уже пару раз и с этим в точности вопросом серьезно обращалась ко мне.
Эмма от неожиданности виновато затихла, а когда я повторил теперь уже ее собственное по-детски испуганное выражение лица, снова залилась икающим безудержным смехом.
Я был полон снисхождения к равинессе – откуда ей знать, сколько лет уже все, что делаю, я подстраиваю под вкусы и настроения Эммы, насколько мне удается их понять и почувствовать.
«Я, увы, – стандартная человеческая особь, – добавил я, – и это, возможно, приземляет мои рассказы, но я испытываю инстинктивный ужас перед семьей, в которой главенствует женщина». Ах, Эмма, Эмма! Ну почему ты так весело ухватилась за мою нечаянную фразу и стала охотно обращаться ко мне, используя это нелестное определение? «Стандартная личность! – восклицала ты. – Не вспомню, где я бросила часы». «Наверно, на кухне, когда мыла свой дежурный помидор», – отвечал я, стараясь не показывать смущения.
